Это положение представляет большой интерес. Значит, Мария Ярославна «принимала»-таки к своим «куплям» земли других владельцев, округляла свои владения за их счет. Неясно, каким образом она это делала, каким путем попадали в ее руки, к ее «селом», земли бояр и монастырей, слуг под дворским и черных крестьян: имели ли место обычные земельные сделки, или акты коммендации и закладничества, или, наконец, захваты явочным порядком через тех самых тиунов, которые, как было известно еще Даниилу Заточнику, «аки огнь трепетицею накладны», через «рядовичей», которые «яко искры»? Во всяком случае с точки зрения великокняжеского правительства эта деятельность — нарушение порядка, интересов феодального государства и как таковая подлежит расследованию. Настороженное отношение к земельным акциям великой княгини, которая морально, если не по существу, связана идеями, традициями и стилем поведения с удельно-княжеской оппозицией, и стремление к эффективному контролю над всеми землями и землевладельцами явственно прослеживаются в этой клаузуле.

Основная часть статьи об ордынском «выходе» текстуально воспроизводит соответствующую статью договора 1473 г. Это, разумеется, явный анахронизм; никакого «выхода» ни в какую «Орду» после Угры никто никогда не платил и платить не собирался. Но составители докончании заботливо включили эту архаику в текст нового документа. В этом проявилась, как мне представляется, не только свойственная средневековому мировосприятию инерционность, любовь к традиции и старой форме. Думается, что сбор «выхода» продолжался, хотя сам «выход» и не шел ни в какую «Орду», а оставался в составе княжеских доходов.^[669] В 1000 руб. «выхода» Углицкий удел платил 100 руб. 30 алт. 3 ден., т. е. около 11 %; соответствующая квота Волоцкого удела составляла около 6 %. Если считать, что «выход» был более или менее пропорционален другим платежам, то удельные князья начала 80-х гг. контролировали около 17 % всех доходов великого княжества (не считая, разумеется, Новгородской и Псковской земель, с которых «выход» как таковой никогда не шел, и Твери, которой формально был «к Орде… и ко царю путь чист»). Добавляя к этому несколько процентов, шедших с Верейско-Белозерского удела, убеждаемся, что непосредственно в руках московского правительства было к этому времени сосредоточено не менее трех четвертей доходов со старой территории великого княжения. Для сравнения можно вспомнить, что по духовной Донского его старший сын должен был платить немногим более трети «выхода» с великого княжения (342 руб. из тысячи, причем 72 руб. должен был получать с волостей матери — великой княгини Евдокии).^[670]

Докончание с Борисом Волоцким предоставляет этому князю «ведати з судом и с данью» села, завещанные ему бабкой — Марией Голтяевой.^[671] (По договору 1473 г. эти села судам и данью тянули к великому князю).^[672] Это единственная уступка, сделанная Борису по новому докончанию.

Сопоставление летописных известий с текстами докончаний 1481 г., как с официально утвержденными экземплярами, так и с черновыми вариантами, позволяет прийти к выводу, что в летописях отразились определенные этапы выработки окончательных договоров.^[673] В конечном итоге текст договоров сложился на основе реального соотношения сил и зафиксировал политические итоги феодального мятежа и его неудачи.

Удельные князья были вынуждены отказаться от всех своих требовании принципиального характера и согласиться на возобновление тех самых отношений, против которых они в начале 1480 г. подняли мятеж. Отказ от Новгородской земли означает крушение попыток удельных князей рассматривать себя дольщиками во всей Русской земле. Это был в сущности конец правящей княжеской федерации.

Итак, суть докончаний февраля 1481 г. — капитуляция удельных князей перед московским правительством, формальное примирение ах со сложившимися политическими условиями нового государства, отказ от борьбы за сохранение «старины».^[674] Линия московского правительства в отношении уделов остается в принципе неизменной — не ликвидируя уделав как таковых, оно постепенно и неуклонно лишает удельных князей фактического суверенитета, низводя их да уровня простых подручников великого князя. Не уничтожая уделов, Иван III уничтожает удельную систему как основу политических отношений Русской земли.

О кризисе удельной системы свидетельствует и духовная грамота князя Андрея Вологодского, составленная, по-видимому, почти одновременно с февральскими докончаниями.^[675]

Весь свой удел — Вологду, Кубену и Заозерье со всеми волостями и пошлинами — Андрей Меньшой безоговорочно завещает своему «господину… брату… старѣйшему великому князю Ивану Васильевичю». Только волость Иледам дается матери, великой княгине, «до ее живота», после чего также включается в комплекс земель, непосредственно подчиненных Москве. Андрей Углицкий получает подмосковную волость Раменейце, Борис Волоцкий — подмосковное село Ясеневское, двухлетний Василий Иванович, сын великого князя, — подмосковное село Танинское. Это частновладельческие распоряжения. Частновладельческий характер носит и наделение Троицкого монастыря 40 волостными деревнями на Сяме. Выступая в своем уделе как собственник, удельный князь не заинтересован в сохранении черных земель — резервного фонда феодального государства и одной из опор его социальной политики. На примере Андрея Вологодского ясно видно превращение суверенного владетельного князя в крупного феодального вотчинника и в политическом, и в психологическом аспектах.

Бросается в глаза существенная разница в предсмертных распоряжениях двух бездетных князей Московского дома — Юрия Дмитровского в 1472 г. и Андрея Вологодского в 1481 г. Первый из них выступает в своей духовной только как частное лицо, распоряжаясь селами и движимым имуществом и не касаясь вовсе судеб своего удела. Второй наряду с частновладельческими распоряжениями непосредственно передает свой выморочный удел в руки великого князя. Этим самым он санкционирует полную ликвидацию Вологодского княжества как политической единицы. Чем объясняется эта разница? Думается, основная причина — в существенном изменении реального положения удельных князей за истекшее десятилетие. Юрий Дмитровский решение вопроса о своем выморочном уделе предоставил традиции, предусматривавшей в принципе (если не формально) передел земель Московского дома после смерти одного из его членов. Андрей Вологодский на эту традицию опереться не может — традиции как таковой уже нет, она решительно и бесповоротно разрушена в 1472 г. безоговорочной ликвидацией Дмитровского удела, что закреплено последующими межкняжескими докончаниями. В этих принципиально новых условиях владелец выморочного удела не может видеть перед собой другой перспективы, чем передача своего удела в великое княжение, в лучшем для себя случае с некоторыми оговорками. И Андрей Вологодский делает такие оговорки. Кроме передачи отдельных волостей и сел братьям, племяннику и Троицкому монастырю он просит, чтобы «господин… князь великий пожаловал… грамот не порушил», которые были даны монастырям и церквам на земли в Вологодском княжении. Он просит также изъять из письма и тягла земли Спасо-Каменного монастыря и снизить «по старине» тамгу и другие пошлины, повышенные им в его княжении. Это последний отблеск суверенных прав вологодского князя.^[676]

Характерная черта духовной Андрея Вологодского — констатация его огромной задолженности. По словам автора духовной, он должен великому князю «тритцать тысяч рублей, что за меня в Орды давал, и в Казань, и в Городок царевичю, и что есми у него собе имал». На фоне этой колоссальной суммы долги частным лицам — около полутора тысяч рублей — кажутся незначительными.^[677]

Долг великому князю — это не просто долговое обязательство. Платежи в Орду («выход»), Казань (вероятно, какие-нибудь «поминки») и «царевичю» (денежное жалованье вассалу Русского государства) вносились за Вологодский удел великим князем, за счет государственной казны. Внося платежи за Вологодский удел, московское правительство усиливает свое политическое влияние на него. Огромные суммы долга, накапливаясь из года в год, ставят вологодского князя в определенную степень зависимости от старшего брата и в известной мере предопределяют судьбу его княжения. Освобожденное от обязательных платежей, оно превращается в своего рода прекарное держание, долженствующее после смерти прекариста перейти к его кредитору-сюзерену. Далеко не исключено, что финансовая зависимость от Москвы способствовала сохранению вологодским князем политической лояльности в годы обострения борьбы с удельно-княжеской оппозицией. Щедро ссужая младшего брата, великий князь усиливал свои политические позиции и в Вологодском уделе, и в системе Московского дома в целом. Можно думать, что кредитование удельного князя — новая черта московской политики после 1472 г.: в духовной Юрия Дмитровского подобные явления не прослеживаются.