Обращает на себя внимание участие, которое принимают в судьбах сибирских князей пермский епископ и богатый московский боярин, выходец из купеческого рода. Если связь Филофея с Сибирью может быть объяснена конфессиональными моментами — проникновением православия в среду языческих племен, то Владимира Ховрина интересуют, надо думать, прежде всего экономические сюжеты — возможность организации торговли с далекой северо-восточной окраиной. Во всяком случае в результате «печалования» Филофея и Ховрина сибирские князья были выпущены из плена. Однако это был не только акт гуманности. «Великий князь на себя их привел, дань на них положил», — сообщает Устюжская летопись.^[658] Холмогорская летопись тоже указывает, что князья «далися за великого князя во всей воли», обещали «дань давати, а дотоле не давали дани». По словам той же летописи, сибирские князья принесли языческую присягу — «з золота воду пили».^[659] Итак, перед нами факт установления даннических отношений, т. е. вассальной, феодальной зависимости зауральских — вогульских и югорских — князей от Москвы. Освоение Сибири Русским государством началось, и в этом принципиальное значение похода 1483 г. Поход Салтыка и Курбского может по праву считаться исходным рубежом важнейшего исторического процесса — включения сибирских земель и народов в состав России.^[660]

Если на востоке непосредственным следствием победы русских на Угре был разгром Орды Ахмата шибанским ханом, то на западном рубеже страны русская победа тоже вызвала важный отклик.

В 1481/82 г. «бысть мятеж в Литовской земле: въсхотеша вотчичи Ольшанской да Олешкович да князь Федор Бельской по Березиню реку отсести на великого князя Литовской земли».^[661] Заговор был раскрыт: Ольшанский и Олелькович подверглись казни, а Федор Бельский поспешно бежал в Москву. Впервые после захвата западных русских земель Литвой и Польшей мы видим на этих землях широкомасштабную оппозицию и проявление стремления воссоединиться с Русским государством. В заговоре Ольшанского, Олельковича и Бельского нельзя не усмотреть отражения стихийного недовольства населения западнорусских земель усилением Польско-Литовского католического влияния. Крупные политические успехи Русского государства, быстрый рост его могущества и авторитета делали его естественным центром притяжения для всех русских земель, оказавшихся в предыдущие времена под властью иноземных государств. Тяготение западнорусских земель к Москве, имеющее в своей основе глубокие исторические корни, отныне становится одним из существенных факторов, влияющих на внутреннюю и внешнюю политику Русского государства.

Князь Бельский, первый из литовских выходцев, получил в управление Демон и Мореву «со многими волостями»:^[662] вчерашний владетельный князь наделяется городом и волостями на территории Новгородской земли. Московская летопись утверждает, что Демон и Морева даны ему «в вотчину», т. е. в наследственное частное владение (а не во временное кормление). Однако если это и так, то все же можно сомневаться, что в новой своей «вотчине» князь Федор пользовался когда-либо полными владельческими правами настоящего удельного князя. В Русском государстве он стал крупным вотчинником — и только.

Федор Иванович Бельский — внук киевского князя Владимира, пятого сына Ольгерда от его первого брака (с полоцкой княжной). Старший сын Владимира — Александр (Олелько), унаследовавший киевский стол и женившийся на Анастасии, дочери великого князя Василия Дмитриевича. Таким образом, Олельковичи приходились Федору Бельскому двоюродными братьями по отцовской линии, а по материнской они были двоюродными братьями Ивана III.^[663] Но дело, разумеется, не в этих генеалогических связях.

Родственные связи Михаила Олельковича с великим князем всея Руси не помешали их конфликту зимой 1470/71 г., когда Михаил был новгородским князем по приглашению боярской олигархии. Не родственные связи, а реальные политические интересы определяли собой взаимоотношения между руководителями феодальных государств и княжеств. Ход событий, прежде всего создание единого Русского государства, заставил литовских князей Ольгердовичей в конце 70-х — начале 80-х гг. изменить свою политическую ориентацию и выступить во главе движения за возвращение западнорусских земель России. Князья вынуждены были учитывать настроения и симпатии своих подданных — русских людей, оказавшихся под властью Польши и Литвы и стремившихся к воссоединению со своими братьями, объединившимися в единое государство. Несомненно, как всегда в средневековье, крупнейшую роль играл конфессиональный фактор — тяга православного русского населения к своим единоверцам, к сохранению культурно-исторической, духовной самостоятельности под угрозой окатоличивания и полонизации. Вполне вероятно и то, что князей Ольгердовичей соблазняла перспектива перехода в вассалы к могущественному государю всея Руси. Служба под победоносными русскими знаменами могла казаться более привлекательной, чем пребывание в зависимости от Казимира Ягеллончика, окруженного польскими вельможами и католическими прелатами.

Итак, в начале 80-х гг. можно отметить первое серьезное политическое выступление за возвращение западнорусских земель (будущих Украины и Белоруссии) в состав возрожденного Русского государства. Полное воссоединение всех русских земель, захваченных в предыдущие века упадка, унижения и разорения страны, становится одной из главных задач нового государства. Так называемый «заговор князей» — едва ли не первый шаг в решении этой проблемы. В этом его крупное историческое значение.

Однако до решения проблемы и даже до постановки ее на уровень конкретной политики было еще далеко. В начале 80-х гг. Русское государство еще не было готово к единоборству с державой Ягеллонов.

Заговор русских князей мог повести к серьезным политическим осложнениям с королем. В этих условиях московское правительство проявляет большую осторожность. Когда в том же году в Москве оказался претендент на Киевскую митрополию, не ужившийся с королем Казимиром и сообщивший великому князю о церковных реликвиях («многих мощах»), предназначенных патриархом для Руси и отнятых королем, великий князь принял решение: «Не подымати рати, ни воеватися с королем про се».^[664] Русское государство не хотело большой войны с таким сильным противником, как король Казимир. Решительная борьба за воссоединение западнорусских земель — для начала 80-х гг. дело будущего.^[665] Основное внимание московского правительства и на следующий день после Угры приковано к внутренним проблемам, к вопросам укрепления Русского государства.

Наступление на «старину»

Первой из проблем, вставших перед Русским государством на следующий день после отражения Ахмата, было оформление отношений с удельными князьями — вчерашними мятежниками.

Договоры с Андреем Углицким и Борисом Волоцким были подписаны в один и тот же день — 2 февраля 1481 г.^[666] В своей основной части эти договоры воспроизводят текст докончаний 1473 г., урегулировавших первое «нелюбье» между братьями.^[667] Главное отличие новых договоров — включение Новгорода и Новгородской земли в «отчину» великого князя, т. е. в состав собственно Русского государства, в комплекс тех земель, в которых удельным князьям «не вступатися… никоторою хитростию». Кроме того, состав бывшего удела князя Юрия (в который князьям тоже «не вступаться») перечислен подробно (а не в общей форме, как было в 1473 г.). Тем самым великокняжеское правительство достигает своей основной цели — полностью и навсегда отсекает какие-либо поползновения удельных князей на долевое соучастие во властвовании над Русским государством.

По докончанию Андрей Большой получает Можайск — «пожалование» ему от великого князя. За Андреем же утверждаются села и волости, «купли», великой княгини Марии Ярославны, которые она ему «подавала». В связи с этими куплями договорная грамота устанавливает: «А что мати наша… к своим селом, х куплям к своим к всем, которые села табе подавала, приняла земль боярьских, и манастырьских, и служних, и черных, и нам тех земль обыскати, очистити».^[668]