— После свадьбы с Любашей пока у отца жить будем, — рассказал он. — К нашему дому уже пристроили отдельную комнату. А летом свой курень поставим, тоже на Кубанской улице. Землемеры участок подтвердили, осталось внести в Козловскую книгу.

Мы немного поговорили о стройке. Потом я отправился в правление заменить Парамона, которого должны были послать в Козловскую с бумагами.

В кабинете сидели Овсянников и почти оправившийся Огородник. Денис Иванович ходил с палкой, но выглядел куда лучше прежнего.

— По кассе не сходится семнадцать рублей с копейками, — сказал Овсянников прямо. — Денис Иванович, объясните?

Огородник задумался, листая расходную тетрадь.

— Сейчас вспомним. Часть выдавали вдове Звягина, потом кормили китайские семьи. Были расходы после взрыва катера. Рыболовные пошлины записывали еще по старой амурской форме.

Он листал книги, пока не добрался до нужной страницы.

— Вот. При учреждении Уссурийского войска Парамон переносил остаток. Кажись, не в ту графу сумму поставил.

Ошибка нашлась быстро: при переносе остатка Парамон пропустил целую строку. Отсюда и взялась недостача.

Овсянников закрыл книгу и поднялся.

— Виноват, Денис Иванович. Проверить я был обязан, но подозревать вас без доказательств не имел права.

Огородник только махнул рукой:

— Служба такая, Глеб. Лучше лишний раз проверить.

Пока они разговаривали, в кабинет зашел Семен и передал Овсянникову караульную ведомость.

Овсянников убрал счетную книгу в ящик и лишь тогда заметил сверток с новой папахой Рыжего.

— Бирюков, что это у тебя?

Семен расправил плечи:

— Подарок из гасяна, Глеб Маркелович. От одной уважаемой девушки.

Овсянников усмехнулся:

— Покажи.

Он покрутил папаху в руках.

— Справная, но не строевая. Не по уставу, сам понимаешь.

— Понимаю, Глеб Маркелович. Но подарок есть подарок. По-домашности носить буду. Я вот к чему веду: мне бы поручение в сторону Турьего Рога.

— Зачем еще?

— Места разведать. Дороги проверить. Мало ли какие там хунхузы.

— Вон оно как. А я-то думал, к гольдке свататься собрался.

— Одно другому не мешает, но сами знаете, что служба прежде всего.

— Будет тебе поручение, Бирюков. Но сперва отправлю в дальний секрет на Хабаровский тракт, в противоположную сторону от Турьего Рога. Дней на пять.

— Так точно, Глеб Маркелович! — вытянулся Рыжий.

Мы с Денисом Ивановичем едва сдержали улыбки. Семен понял, что сам себя перехитрил, но отступать было поздно.

Овсянников вернулся за стол и велел позвать Ильку. Тот уже ждал за дверью.

— Илларион, докладывай, что у вас по корневой тропе, — обратился к нему Овсянников.

Наши люди несколько дней наблюдали за тайником, потом их сменили казачьи секреты. За целую седмицу никто не появился, схрон остался нетронутым. Словно контрабандисты провалились сквозь землю.

Мы с Семеном переглянулись.

В учебном лагере нам не раз повторяли: если долго никто не появляется, то возможно, наблюдают уже за тобой.

— Глеб Маркелович, дозвольте проверить иначе, — сказал я. — Не выходить к тропе, а обойти места секретов с тыла и подняться выше по склону.

— Думаешь, они заметили наблюдение?

— Не исключено. Если за схроном следят давно, то должны знать все удобные места для засад.

Албазов, до того молча стоявший у окна, кивнул:

— Громов дело говорит. Мы все время смотрели на тайник снизу. Стоило бы проверить, откуда могут смотреть на нас.

Овсянников немного подумал.

— Добре, идите втроем: Громов, Бирюков и Морозов. Денис Палыч покуда нужен здесь. Только к самому схрону без нужды не приближайтесь.

На следующее утро мы вышли из Лончаково еще затемно.

К корневой тропе не приближались. Илька провел нас по каменистому ключу, затем круто повел вверх по склону. Мы шли медленно, проверяя каждый уступ и заросли.

След нашел Семен.

— Сюда гляньте.

Под облетевшим кустом был примят мох. След старый, но человек лежал здесь долго. Ветви раздвинули и закрепили тонкими прутьями.

Из лежки прекрасно просматривались корневая тропа, подходы к тайнику и место, где стоял наш первый секрет.

Чуть в стороне обнаружился упор для винтовки или подзорной трубы.

Илька прошел кругом.

— Один был. Сидел долго. Приходил несколько раз. Ходил по камням, прятал следы.

С этой позиции неизвестный видел и гольдов, и сменивших их казаков. Знал время смены и направления подхода.

Я лег на примятый мох и посмотрел вниз.

—Он не исчез, Сема. Он всё это время держал под прицелом и гольдов, и казаков — знал каждый наш шаг.

Илька тем временем продолжал обходить лежку по кругу. Спустился чуть ниже, вернулся по каменистому руслу и присел возле выступавшего из земли корня.

— Сюда глядите.

На влажной земле уцелел край отпечатка. Не целый след, лишь узкая пятка и часть подошвы, но Ильке хватило и этого.

— Не китайская это обувь, — сказал он. — И не охотничья. Городской сапог. Каблук вон какой узкий, подошва гладкая. В тайге в таких далеко не уйти.

— Может, перед самым подходом переобулся? — спросил Семен.

— Или большую часть пути проехал верхом, — предположил я.

Илька покачал головой:

— Следов лошади рядом нету. Пришел по ключу. Там камни, след не держится. Уходил той же дорогой.

Он прошел еще немного, раздвинул пожелтевшую траву и показал несколько смазанных отпечатков.

— Приходил не один раз, — сказал Илька. — Следы разного времени. Прежде уходил чисто, а в последний раз поспешал.

Возле лежки глубоко отпечатался носок сапога. Мох там был содран, тонкий корень надломлен, а ниже по склону трава легла полосой, словно человек уже не крался, а торопливо спускался.

— Кто-то спугнул? — спросил Семен.

— Или увидел то, чего не ждал, — ответил Илька. — Вскочил, вещи собрал и ходу.

Я снова осмотрел лежку. Устроена она была тщательно. Даже мусор наблюдатель складывал в небольшую ямку под корнями.

Но в последний раз он и правда снимался в спешке. Возле упора валялся короткий карандаш, чуть ниже за корень зацепился клочок промасленной ткани. Семен раздвинул мох и поднял обрывок вощеной бумаги.

— Карта?

— Слишком мало осталось.

Я расправил тонкую, явно не упаковочную бумагу. На краю виднелась прямая чернильная линия, но понять, что именно там было начерчено, не получалось.

Илька понюхал промасленную ткань и передал ее мне.

— Ружейное масло, и не наше.

Ткань оказалась плотной, редкого переплетения. Похожую ветошь я видел среди английского снаряжения, изъятого у стрелков.

Семен присел возле выхода из лежки и растер между пальцами несколько табачных крошек. Они тянулись вслед за сорванным мхом, будто наблюдатель на бегу опрокинул кисет.

— Табак чужой, не самосад и не маньчжурский.

— Сладковато пахнет, — сказал я. — Заграничный, поди, но в городе такой во многих лавках найти можно.

Мы прошли по следу до каменистого ключа. Дальше отпечатки пропали. Наблюдатель умело скрывал следы и прежде почти ничего не оставлял за собой. Только в последний раз что-то заставило его сорваться с места, не заметив мелочи.

— Вопрос в том, что именно он увидел, — сказал я. — Или кого.

Корневая тропа была раскрыта. Хуже другое: наблюдатель мог ходить не только сюда. Если он изучил подходы к тропе, ничто не мешало ему подобраться к Лончаково, сосчитать пикеты и приметить распорядок службы при правлении.

— Все забираем? — спросил Рыжий.

— Нет. Если наблюдатель вернется и заметит пропажу, сразу поймет, что лежку нашли.

Я достал записную книжку и как можно точнее срисовал уцелевший фрагмент: прямую линию, короткую засечку у края и часть неразборчивого знака. Илька вытянул из надорванной промасленной ткани одну нитку и завернул ее в клочок бумаги.

Карандаш, вощеный обрывок и ветошь мы положили на прежние места. Илька расправил мох, тонким прутиком поднял примятую траву и затер следы наших сапог. Со склона выбрались тем же каменистым ключом.