О свежесть, о капля смарагда
В упившихся ливнем кистях,
О сонный начес беспорядка,
О дивный, божий пустяк!
(1917)
Мифологема куста, таким образом, оказывается средством сказать сразу обо всем: о красоте фавьерского куста, о Боге-Виноградаре, о гениальности поэзии Пастернака, о своей осенённости вдохновением, о Поэте и Одиночестве…
Как упоминалось выше, первое включение царя Давида в поэтический контекст относится к 1917 году. В 1919-ом, в стихотворении «А во лбу моем — знай!..» Цветаева утверждала важность в своем мироощущении библейских образов: «Головою покоюсь / На Книге Царств». Братом молодому библейскому царю Давиду и Ипполиту (трагедия «Федра») воспринимала Цветаева героя поэмы «Царь-Девица» (1920), Царевича: «Мой Jüngling никого не любит…, он любит гусли, он брат молодому Давиду и еще больше — Ипполиту»[574]. В августе 1921 года Цветаева записала в тетрадь фразу о первой сцене пьесы или трагедии «Давид», которую она собиралась переписать в отдельную тетрадь отрывков и замыслов, названной сцены не сохранилось[575]. Давид введен ею в циклы «Ученик» (1921) и «Отрок» (1921). В цикле «Ученик» с юношей Давидом соотносит Цветаева лирическую героиню, «мальчиком светлоголовым» бредущую за «плащом» духовно старшего спутника — князя Волконского, готового защитить своего господина: «Победоноснее Царя Давида / Чернь раздвигать плечом»[576]. В цикле «Отрок» упоминание Давида отчасти связано с общением с молодым поэтом Э. Л. Миндлиным и его «Трагедией о Давиде, царе Иудейском» (Р. Тименчик[577]), отчасти, по нашему мнению, — со стихотворением Р. М. Рильке «David singt vor Saul» («Давид поет Саулу») из сборника «Новые стихотворения». Если у Рильке главным в монологе Давида становится мотив эротического воспоминания, которое должно усмирить беснующуюся душу Саула («Мальчики стоят, напряжены, /у дверей волнуясь, в них не вхожи», — перевод К. Богатырева[578]), то у Цветаевой в четвертом стихотворении цикла «Отрок» («Виноградины тщетно в садах ржавели…») акцентуализируется мотив душевных борений царя, а несущие караул отроки лишь хранят вздохи и тайны души своего господина: «И влачат, и влачат этот вздох Саулов / Палестинские отроки с кровью черной»[579]. Имя царя Давида в тетради 1922 года записано во время работы над стихотворением «По загарам — топор и плуг…» (июнь)[580] Рядом строка — «Вечной мужественности меч»[581], близкая подзаголовку к статье о Пастернаке «Световой ливень» — «Поэзия вечной мужественности», поэтому можно говорить о том, что Давидом видела Цветаева Пастернака, умевшего разить словесным «мечом», поражавшего ее духовной высотой. Библейские имена: «Царь Давид» и «над Саулом» записаны в ЧТ-4, содержащей стихи мая — июля 1922, а также начало «Молодца»[582]. В поэме «Молодец», которая обращена к пастернаковскому Уху, Цветаева просто вводит тексты псалмов в ткань своей поэтической речи (отмечено Е. Б. Коркиной[583]). Здесь же упомянут танец Давида перед ковчегом завета: образ радости барина от рождения сына: «Царем бы Давидом бы/ В пляс — да с бубнами!/ Сласть невиданная! /Радость трудная!»[584] Тема Давида-псалмопевца — и в стихах «Но тесна вдвоем…» — периода начала эпистолярного романа между двумя «царями» — Пастернаком и Цветаевой (1922) Цветаева полагала, что Саул юношу Давида, вопреки всем козням и гневу, и ревности, любил, как сына; эту мысль она высказывает в прозе «Пушкин и Пугачев» (1937): «Любовь Пугачева к Гриневу — отблеск далекой любви Саула к Давиду, тоже при наличии кровного сына, любовь к сыну по избранию, сыну — души моей…» (V, 504). В осенних записях 1922 г. воспоминание об арфе Давида — рядом со стихом об иве, на которую, согласно 136 псалму, Давид вешал арфу: «Ива, древо скорбящих»[585]. Во время работы над циклом «Деревья» Цветаева записывает, что желает написать о Давиде в старости: «NB! Непременно старого Давида!»[586] Старый Давид — это Давид, утешаемый и согреваемый Ависагой[587], умирающий Давид (3-я кн. Ц., 1–2). Таким образом, Давид близок ей в этот момент не только как юный победитель, но как символ духовного, творческого и трагического начала[588]: «Ввысь, где рябина / Краше Давида-Царя /В вереск-седины, /В вереск-сухие моря»[589]. Позже образы Саула и Давида появятся в «Лютне» (14 февраля 1923), а в «Послании» (Псалт. 21; 15), где Федра соотносит с Давидом Ипполита; образ Давида возникает во время работы над стихотворением «Ночь», над циклом «Час Души», в диптихе «Овраг», вызванном романом с К. Б. Родзевичем, который назван в стихотворении юным Давидом — мотив 18 главы 1-ой книги Царств: «Что победа твоя — пораженьесонмов, / Знаешь, юный Давид?»[590] Вероятно, здесь аллюзия на эпизод любви Давида к Вирсавии: 2-ая кн. Ц., 11. Кажется, впервые в Давиде как в архетипе показаны его внешняя красота и молодость, а не поэтическая одаренность. Но это временное прельщение красотой, и уже в «Поэме Конца» звучит мотив Поэта как Вечного жида, как нового Давида, защитника Иерусалима души: «За Давидов щит — / Месть! — В месиво тел! / Не упоительно ли, что жид/ Жить — не захотел?! / Гетто избранничеств! — Вал и ров. / По‒щады не жди! / В сем христианнейшем из миров/ Поэты — жиды!»[591] В неоконченном стихотворении «Есть счастливцы и счастливицы…» (ноябрь — декабрь 1934) Цветаева отождествит себя, поющую над погибшим Гронским, с Давидом, певшим над Саулом и Ионафаном (2-ая кн. Ц.;1).: «Пел же над другом своим Давид…»[592] У Цветаевой выделена именно тоска по Ионафану, которого Давид любил как брата и чья любовь была для него «превыше любви женской» (2-ая кн. Ц: 1; 26). Такое же братское чувство выражено во многих явных и тайных обращениях к Б. Пастернаку, в том числе в стихотворении «Ударило в виноградник…».
Предпринятый разбор стихотворения «Ударило в виноградник…», а также анализ ряда предшествующих текстов показывает важность, длительность, преемственность в произведениях Цветаевой библейских ассоциаций, связанных с царем Давидом, их текстопорождающую силу. В представлении Цветаевой царь Давид — это символ счастливого, радостного, творческого отношения к миру, к Жизни, образ умения жить, вопреки близости смерти, вопреки зависти, злу, в ощущении божественного присутствия, божественной помощи, исполняя долг, завещанный певцу Небом.
Если попытаться как-то свести воедино наши наблюдения, то можно отметить следующее: в юности Цветаева отдавала предпочтение романтике, в зрелости «наряд» ее стихов стал более строгим; персидский рай молодости сменил среброскользящий вереск; но на протяжении всего творчества Цветаева любила библейские аллюзии, соотносила себя и адресатов своих стихов с библейскими персонажами, с героями древнегреческих мифов, мыслила в поэтическом тексте, вспоминая чужие стихи; интертекстуальность — одна из важнейших черт Цветаевой-поэта, и ее ассоциативные связи часто возникали на почве библейских преданий, стихов Пушкина, Лермонтова, Блока, Пастернака, Гейне. Читая стихи в хронологической последовательности, замечаем, что Цветаева-поэт развивала изначально присущие ей мотивы, образы и символы. Это сообщает о единстве и цельности поэтического мира. Цветаевой всегда было свойственно страстное отношение к действительности, к тому, что она любила. Она как-то сказала о себе, что в ней всё было создано с самого рождения, с самого замысла матери. Менялся мир вокруг поэта, менялся и отклик на мир. Неизменной оставалась жажда найти словесный, ассоциативный, ритмический эквивалент чувствам, сохранялось ощущение духовной избранности, восприятие Творчества высшим состоянием бытия. От «Вечернего альбома» Цветаева прошла длинный путь к стихам позднего творчества. Могла ли она предвидеть, какой станет ее поэзия? Сбылась цветаевская детская жажда всехдорог, если иметь в виду многообразие творческих свершений. И в названии первого, и в названии последнего сборника слышна поступь Времени. В первой книге это романтический вечер, настраивающий на грусть, мечту, сказку, общение с потусторонним миром, с пушкинским веком стихов в альбом; в последней книге «После России» — эпоха жизни целого поколения русской эмиграции 20 века. Россия — «предел земной понимаемости»[593]. «После России» — жизнь после жизни, иная жизнь, когда начался незнакомый, трудный этап существования вне родины, когда Цветаева, писавшая исключительно о себе, стала голосом своего поколения.
