— Не твое дело!
Пришлось подчиниться.
В начале мая старики с детьми уехали к себе в деревню, а вместе с ними и Вагиф с женой. Накануне отъезда они стали уговаривать Арсена и Елену вернуться в свою комнату в доме, но те отказались. За месяц они успели обжиться на новом месте, привыкли, да и кто знает, не надумает ли через месяц приехать из деревни на этот раз Вагифова родня.
И снова потянулись дни, похожие один на другой, как стершиеся пятаки. Возвращаясь с работы, Арсен выходил из автобуса возле Дворца культуры и, мельком взглянув на щиты с афишами, зная, что они в кино не пойдут, хотя и он, и Елена были заядлыми киношниками, приходил домой, молча, без аппетита прожевывал то, что перед ним ставила Елена, затем, с часик посидев во дворе, заваливался спать. И часто на этом заканчивался их день.
Изнуряла его не столько сама работа, сколько осознание оглушающей пустоты и бессмысленности того, что он делает. Порой ему становилось страшно: «Так, пожалуй, недолго и потерять себя…» И, чтобы не потерять, он по субботам да воскресеньям садился за свою диссертацию, едва ли сознавая, что этим он пытается заглушить в себе гложущий душу страх. Просидев часа три и бесцельно полистав несколько десятков исписанных от руки страниц, убеждался, что работа не идет, хуже того, он и не пытался заставить себя работать. Искал и, конечно, находил этому объяснение — оторван от своей среды. Прав был или неправ — он и сам этого не знал. Елене ничего не говорил о своих страхах, хотя часто ловил на себе ее тревожные взгляды… Одна была отдушина — работа на карьере хорошо оплачивалась, иногда доходило до трехсот рублей в месяц, плюс Еленины восемьдесят. Жить на эти деньги можно было, даже откладывать потихоньку на черный день. Но снова и снова выплывало из глубины души ли, сознания или подсознания до ужаса обнаженное и беспощадное: «А дальше что?» И опять он заглушал этот беззвучный крик, рвущийся из глубин его существа: то бесцельно шатался по улицам поселка, то до одури смотрел телевизор в хозяйской комнате (Вагиф оставил им ключи от дома), то уходил с Еленой и до полуночи вместе с ней гулял по сырому пустынному пляжу, то возился в саду — рыхлил почву, обрезал деревья, пересаживал кусты.
Однажды он вернулся с работы чем-то расстроенный сильнее обычного. На вопрос Елены, где он задержался, Арсен устало махнул рукой и начал переодеваться. Снял пиджак, повернулся, чтобы повесить на гвоздь, и услышал, как Елена приглушенно вскрикнула. Арсен повернулся и увидел, как жена медленно садится на кровать, не спуская с него глаз, полных ужаса.
— Лена…
— Что с тобой? — глухо прошептала она.
Арсен взглянул на свою рабочую рубашку — весь левый бок был забрызган кровью.
— А, черт, я и забыл… — с досадой произнес он. — Да не бойся, это не моя кровь. Машиной оторвало напарнику кисть руки. Я помогал усадить его в скорую и сам не заметил, как на меня брызнуло.
Он сказал правду, чтоб скорее успокоить ее, но вышло наоборот. Побледнев как бумага, она спросила пугающим шепотом:
— У вас и такое бывает?
— Лена, успокойся, такое на любой работе может случиться. Просто надо быть осмотрительным.
Елена, похоже, его не слушала. Прикрыв глаза ладонями, она выдохнула с силой:
— Уходи с этой работы…
— Да ты что, Лена, в своем уме?
— Уходи с этой работы! — повысила она голос. — Немедленно уходи! Беда и без того за нами по пятам ходит. Уходи! Слышишь?!
— Не говори глупости! — рассердился Арсен. — В конце концов, никто не виноват, что этот дурак сунул руку туда, куда не следует.
Неожиданно Елена грохнулась на колени и, обхватив руками его ноги, залилась слезами.
— Любимый, родной, я умоляю, уходи с этой работы! Ведь я уже не буду спокойно жить, не смогу! Найди другую работу!
Арсен быстро поднял ее с пола и усадил на стул.
— Ты что, дуреха, не надо так. Ну а насчет работы — где я ее найду? Я ничего не умею делать. Ты же видела, с каким трудом я нашел эту.
— Тем лучше, месяц-другой отдохнешь, придешь в себя. Тебе надо хорошенько отдохнуть. Смотри, как ты похудел, осунулся, кожа да кости. Когда я на тебя смотрю, мне хочется кричать от боли! Сделай это для меня, любимый мой, единственный, самый родной. Только уходи оттуда! Только уходи, уходи!
Арсен пытался объяснить ей, что это невозможно, приводил доводы, один убедительней другого, начиная с того, что «триста рублей в месяц на дороге не валяются, и еще неизвестно, как жизнь дальше сложится», и кончая тем, что без работы он не сумеет прожить ни одного дня, что работа — его спасение, его отдушина… Но все доводы от Елены отскакивали, как мяч от стенки…
Среди ночи Арсен проснулся словно от толчка. Приподнявшись на локте, взглянул на лицо Елены. Она лежала с широко раскрытыми глазами.
— Лена, ты не спишь?
— Нет…
— Почему?
— Боюсь.
— Чего боишься?
— Не знаю.
Арсен снова лег и сказал раздраженно:
— Что же, теперь так и будет продолжаться?
— Это не от меня зависит.
— Как же нам быть?
— Я постараюсь заснуть, ты не обращай внимания.
— Я не об этом.
— Ходи на работу, как всегда.
— А ты?
— Я ничего, возьму себя в руки, я это умею, ты же знаешь…
С минуту они молчали. Арсен потянулся было за сигаретой, но вспомнил, что комната слишком мала, Елене нечем будет дышать, и вообще она не любит, когда он курит в постели.
— Уедем отсюда, — проронила она. Это прозвучало так неожиданно, что Арсен снова приподнялся на локте.
— Куда?
— В деревню. В твою деревню. К твоим родителям. Я же не слепая, вижу, как ты по ним тоскуешь. Тебе нужны твои виноградники, твои горы, без них ты долго не проживешь.
Арсен усмехнулся в темноте.
— Живу же, как видишь…
— Ты не живешь… — После короткой паузы она добавила тоном, от которого ему стало не по себе: — Слушай меня, родной. Ты обязан вернуться к своему делу, чтобы жить.
— Что? Что ты сказала?
— Не перебивай меня. Лучше слушай. Тебе нужно вернуться. Если… если для этого нужно, чтобы меня не было, я уеду к себе… Ты только не бойся сказать мне это, слышишь? Ты не думай, милый, я ведь сильная!
Арсен склонился над ней, прижался к ее щеке, она была сухая, но горела, как в огне.
— Настолько сильная, что сможешь жить без меня? — поинтересовался он с улыбкой.
Елена закрыла глаза и потерлась об его шею.
— Если буду знать, что ты опять ожил и тебе хорошо…
Он продолжал улыбаться.
— И моего сына с собой увезешь?
— Какого сына?
— А вот он, — Арсен осторожно положил руку на ее живот. — Вот этого парня. Я о нем дни и ночи мечтаю. Даже имя придумал.
Она плотнее прижалась к нему, обвила руками шею.
— Какое?
— Артур. Ну как, нравится?
— Удивительно глупое имя… — Она вдруг носом уткнулась ему в грудь и тихо заплакала. — Да вру я все! Уехать могу, но жить без тебя…
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
В тот день Елена чувствовала легкое недомогание, связанное с ее нынешним положением, хотя беременность она переносила в общем-то легко. Не досидев до конца смены, она отпросилась у заведующей и пошла домой. Ей нравилось ходить по чистеньким улицам поселка, чем-то они напоминали родные улицы Волхова. По дороге заглянула в булочную и взяла на всякий случай хлеба. Недалеко от булочной, в тени старой акации, пожилая женщина, несмотря на жаркую погоду, обвязанная крест-накрест двумя шерстяными платками, торговала свежей зеленью. Елена выбрала два хороших пучка молодой душистой петрушки, Арсен любил свежую петрушку.
Ее слегка подташнивало, и каждый приступ тошноты возвращал ее к мысли о скором будущем. Там была радость. Но были и тревога, и неопределенность. Она думала о том, что не пройдет и трех месяцев, как у нее родится сын.
Почему-то она тоже была уверена, что родится именно мальчик, оба они хотели сына. Беззубый, смешной, теплый комочек. Он будет хватать теплыми губами ее грудь — Елена временами словно физически ощущала теплое прикосновение. Арсен уже два раза ездил в город за детской коляской, но они почему-то исчезли с прилавков. Понемножку уже покупали детское белье: пеленки, распашонки, подгузники. Подгузники — это слово Арсен произносил с особым удовольствием, и в его устах оно звучит очень смешно, всякий раз они оба весело смеялись. А еще через два месяца после родов закончится срок временной прописки. «Что мы тогда будем делать? Как жить? Ведь надо работать, а без прописки вряд ли ему удастся найти работу. Ах, если бы он согласился переехать в наш городок! Но об этом можно только мечтать… При нынешнем его настроении об этом даже заикнуться нельзя. Непонятно, что с ним происходит. Вот уже более двух недель он какой-то отчужденный: не поговорит, не улыбнется, как бывало прежде, чтобы на душе посветлело. А если и заговорит, и улыбнется — понимаешь, что это для того, чтоб не огорчить, не потревожить беременную жену. А спросишь, что с тобой, он делает вид, что не понимает, о чем это я. И не знаю, кого тут жалеть — себя или его. И за что жалеть, что случилось?» — шла и размышляла Елена…
