— Знаю, мне твоя хозяйка сказала. Ты, наверное, слышала, как мы с нею за дверью судачили.

— Слов не разобрала, — улыбнулась Елена.

Рядом с ее постелью стукнули об пол ножки стула. Зашуршала плотная бумага на столе, Елена почувствовала нежный аромат мандаринов и тихо засмеялась.

— Вы знаете, Габриел Арутюнович, на чем я сейчас поймала себя, когда вы вошли?

— На чем? — спросил Балаян, снимая оранжево-золотистую кожурку с крупного мандарина.

— Даже сказать стыдно! Вы не разлюбите меня?

— Там посмотрим. Говори.

— Я подумала, что вы для меня принесли что-то вкусненькое и неожиданное. Вы меня избаловали, просто совсем испортили!

Балаян тем временем очистил мандарин, разломал на дольки и, раскладывая их на своей широкой ладони аккуратной многоконечной звездочкой, заявил:

— Чтобы твой язычок был занят более существенным делом, я предлагаю кушать мандарины.

— Ах, как хорошо! — прожурчала Елена, блаженно закрывая глаза. — Ни за что не откажусь, мой самый… самый.

Габриел Арутюнович поднес дольки мандарина и недовольно нахмурился: Елена плакала с закрытыми глазами, слезы выкатывались из-под ее сомкнутых век.

Подождав немного, он произнес, разглядывая мандариновую звездочку на своей ладони:

— Я слышал от людей: когда плачешь с закрытыми глазами, то слезы идут внутрь и человек от этого становится косым на оба глаза. Молодым женщинам это, конечно, придает пикантности, но особенно увлекаться этим, по-моему, опасно, пожалей хотя бы мужчин…

Елена перестала плакать, но глаза не открыла, только слезы утерла кончиками пальцев.

— Что мне теперь делать, Габриел Арутюнович? Посоветуйте что-нибудь. Я получила от Арсена письмо.

— Знаю.

Габриел Арутюнович взял со стола фотографию в простенькой деревянной рамочке.

— Любительская? Послушай, Елена, откуда на тебе это платье? По-моему, такие платья носили еще после войны — строгое, с накладными плечиками.

Елена окончательно успокоилась, парировала:

— Это не я, это моя баба Оля. Она меня воспитывала… Что мне делать, Габриел Арутюнович?

— Сходство между вами поразительное. Такой открытый взгляд, светлые волосы. Она сейчас жива?

— Нет, умерла.

— И ты, конечно, плакала.

— Я ее очень любила. Наверное, нехорошо так говорить, но любила больше, чем маму.

— Вот как?!

— Она была удивительной женщиной. Работала сельской учительницей. Когда началась война и школу эвакуировали, осталась в деревне и вела подпольную работу, держала связь с партизанами.

— Вот откуда ты начинаешься, значит.

— Она говорила, что после такой войны люди во многих поколениях будут чище, пламя войны сожгло в них все дурное. Она у меня была такая идеалистка!

— Человек с добрым сердцем, подобен лучику, прокладывающему своим внутренним светом путь во тьме. Повезло тебе.

Елена устало махнула рукой:

— Знаю. Если бы я хоть немного походила на нее… А то размазня какая-то.

Габриел Арутюнович улыбнулся:

— Самокритикнулась?! Что же, и то неплохо, значит, очухалась. Вот теперь я могу, пожалуй, ответить на твой вопрос о том, что тебе делать…

— Говорите же!

— Мой отец не был грамотным. Но человеком был мудрым. Он говорил, что счастье и несчастье — это две собаки, которые бегают друг за другом. Если встретишь одну — знай: другая где-то рядом. Так что верь своему сердцу и делай то самое, что ты и делаешь, — жди.

— Но он не хочет меня видеть!

— Хочет. Жизнь имеет смысл только тогда, когда ты живешь ради кого-то кроме себя. Ты создана для того, чтобы сделать его счастливым. Сейчас он больше всего на свете хочет видеть тебя.

— Откуда вы это знаете?

— Я знаю тебя и знаю Арсена. И еще я знаю, что на словах, под горячую руку, можно отказаться от любимого человека. Но до того трудно бывает это сделать в действительности. Уж ты поверь мне, девочка, и знай, что любовь существует не для того, чтобы делать человека счастливым, она создана, чтобы показать, насколько человек силен в страдании и терпении.

Елена сразу распахнула глаза, хотя вокруг был все еще черный, непроницаемый для нее мир, и, светло улыбнувшись, поделилась:

— В последнее время меня постоянно преследует мысль: допустим, у тебя есть родной человек, очень тебе близкий, без которого прожить не можешь ни одного дня. И вот он уходит из твоей жизни. Временно ли, навсегда ли, не имеет значения. Он уходит и, уходя, забирает с собой часть тебя. От этого ты не умираешь, нет, а просто перестаешь существовать, то есть живешь, но как будто глядишь на все со стороны. Ты уже не тот, прежний, уже другой и по-другому начинаешь думать, смотреть на людей и на их поступки. Даже улыбаешься не так, как раньше. Все по другому… все.

Балаян, посмотрев на нее, покачал головой, но ничего не произнес. А Елена спросила:

— А если бы в жизни были только злые люди и не было бы добрых, что стало бы с миром?

— В жизни есть вещи, которые на первый взгляд, кажутся одинаковыми. На самом же деле это не так. Есть ценности, которые не купить ни за какие деньги, хоть предлагай за них плату в десятикратном размере. Есть люди, которые способны предать в любую минуту, как бы ты не был им предан. Есть моменты, которые никогда не забудутся, сколько бы не прошло времени. Есть потери, которые учат терпению и мгновения, заставляющие идти вперед. Вот ради таких мгновений и стоит жить.

— Спасибо… Но вы не ответили на мой вопрос, Габриел Арутюнович. Что стало бы с миром, если бы в жизни были только злые люди и не было бы добрых?

— Мир бы рухнул, — не задумываясь, ответил Балаян.

— Я счастлива, что в моей жизни есть люди, которые заставляют меня смеяться тогда, когда я не хочу даже улыбаться. Ну а теперь можно есть мандарины, — заключила Елена. — Спасибо вам, Габриел Арутюнович! Мандарины чудесные, просто изумительные! И где вы их достали такие, с бензиновым привкусом?

Евгине принялась хлопотать, накрывая на стол к чаю, но Габриел Арутюнович остановил ее:

— Не надо, я скоро уеду.

— Как уедете? Так скоро? — захныкала Елена.

— Мне в канцелярию надо. Маленькое собрание созвал. — Габриел Арутюнович встал, улыбнулся Елене: — Ну пока, я еще зайду.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Арсен вернулся ветреным холодным вечером конца октября. Он вошел в пустынный двор, остановился, посмотрел на второй этаж дома, хоть и знал, что Елены там нет, однако в самой глубине души надеялся, не признаваясь самому себе, увидеть свет в окне ее комнаты. Света не было. Горели только два нижних окна. Арсен горько усмехнулся и пошел на этот свет с двойственным чувством: ему, конечно, хотелось побыстрее увидеть родных после длительной разлуки, но он также понимал, что сейчас будут не только слезы искренней материнской радости, но и неоднозначные чувства, связанные с гибелью Гришика. Острота боли от пережитого горя со временем чуть-чуть утихла, но не исчезла. А также будут жалобы на Елену, в которых наверняка больше стремления охаять ее, оправдывая себя. Попытка доказать, что Лена никак не годится ему в жены. И ради этого правда будет перемешана с ложью. А Арсену очень не хотелось всего этого слышать, зато все больше увеличивалось желание увидеть Лену, любоваться ее улыбкой, голосом, смехом.

Перед отъездом он не дал телеграммы домой, чтобы родители не устраивали празднества с непременным шашлыком из тут же зарезанного барана, на который соберется полсела. Настроение у него было далеко от «шашлыков», и ему никого не хотелось видеть…

Все трое были дома, смотрели телевизор — показывали какую-то кинокомедию, и старики от души смеялись. Увидев в дверях Арсена, хором вскрикнули, загремели стульями, бросились обнимать. Отец поспешно, с виноватым видом выключил телевизор, мать с теткой Ануш запричитали было, но Арсен неприязненно поморщился и прервал их:

— Не надо. Не надо голосить, я жив, здоров, со мной, как видите, все в порядке, и слезы лить ни к чему. Лучше вон кино смотрите. Зачем выключили?