— Ругались, как не ругались. Тихо ругались.

— Как это, тихо ругались?

— Она нас учила жить по-своему, а мы ее — по-нашему. Вот и ругались тихо.

Сельчане почесывали затылки: сто лет жили, хлеб сеяли, скот выхаживали, скалы долбили, чтобы воду добыть, сады разводили, земле челом били до седьмого пота… Думали, так надо жить, и детей своих приучали к тому же, а выходит, ошибались: не так жили, без цивилизации, теплой уборной не было — вот в чем беда наша!

Вот эту самую Наташу и воспоминали сейчас сельчане, потягивая чай с конфетами. Вслух, правда, об этом не говорили, чтобы не обидеть хозяев, но на ум приходила именно она. Женщины разносили чай, принимая поздравления односельчан, которым тут же давали листок бумаги, на котором под диктовку отца Арфик писала текст приглашения на свадьбу. Приглашение принимали, не читая, засовывали в карман и спрашивали:

— Когда?

— В среду.

— В среду можно. — И опять принимались за чай.

Пили много, по три-четыре стакана за присест, пока рубаха на груди да лопатках не взмокнет дочерна; после этого стакан переворачивали, оставляя его на блюдце вверх дном, что означало: все, напились, больше не требуется. Потом степенно надевали шапки и уходили.

Елена несколько раз порывалась тоже разносить чай, но женщины не дали.

— Ты еще успеешь намаяться, лучше отдохни с дороги, поднимись наверх и выспись хорошенько.

Елена не противилась, но идти отдыхать отказывалась, интуитивно догадываясь, что, хоть советуют они совершенно искренне (у нее действительно был очень усталый вид), если она оставит гостей и поднимется спать, это может произвести на всех неблагоприятное впечатление. Если бы ее спросили, почему она так думает, она, вероятно, не смогла бы ответить более или менее вразумительно (ее «шестое чувство» сегодня хотя и действовало с некоторой перегрузкой, но срабатывало безотказно).

Поздно вечером молодые, почти насильно выпровоженные матерью, поднялись наконец к себе. Едва успев лечь, Елена мгновенно уснула, сумев лишь произнести:

— Господи, до чего я устала…

Утром она сквозь сон услышала голоса. Открыла глаза, машинально потянулась было к Арсену, но его на месте не оказалось. Она прислушалась — голоса доносились со двора. И были они какие-то смутно-тревожные, особенно громко звучал мальчишеский голос Гришика.

Елена быстро оделась, вышла на веранду, посмотрела вниз во двор, но увидела лишь Арсена, неторопливо поднимавшегося по лестнице. Он был чем-то расстроен.

— Уже встала? — спросил он, силясь улыбнуться. — Поспала бы немного. Еще рано, только начало седьмого. — Он поцеловал ее в щеку, но поцелуй получился какой-то машинальный. — Иди еще поспи, Лен.

— Я уже выспалась, — ответила она коротко, изучающе глядя на него. — Там что-то случилось?

Арсен с напускным равнодушием пожал плечами:

— Да пустяки. Ночью теленок запутался в веревке и чуть не отдал концы.

— Как запутался? Спасли?

— Нет, спасти не удалось, прирезали.

— Ой… Да ты что? Как это?

— Да ты не думай, Лен, все равно его завтра к свадьбе собирались прирезать. Ну, днем раньше, днем позже, какая разница… Ты что, плачешь? Да тебя же засмеют, если узнают!

— Бедненький, он был такой красивый, доверчивый… — Елена всхлипнула, отвернулась и прошла в комнату.

Арсен пошел следом, сказал, ласково поглаживая ее плечи:

— Да ну, глупости, Лен, теленок как теленок, твоих слез не стоит. — Он ткнул пальцем в Машку-неваляшку, что стояла на подоконнике, она тренькнула и легла на бок, опять тренькнула и встала. — Видишь, даже Машка над тобой смеется.

Лена посмотрела на Машкину румяную мордочку с круглыми озорными глазами и улыбнулась.

— Но ведь ты тоже был расстроен, я видела, когда ты сейчас поднимался, — сказала Елена, принимаясь расчесывать волосы перед зеркалом. И в зеркале же увидела, как у Арсена слегка, почти незаметно, дрогнули брови.

— Фантазерка ты, Ленуль, — сказал он ворчливо. — Послушай, хочешь я тебе село покажу? Мне к директору нужно съездить, отчитаться. Хочешь?

— Хочу!

Они спустились во двор, Елена обогнула дом.

— Пойдем, позавтракаешь… Ты куда?

— Пойду поздороваюсь, — сказала Елена, не оборачиваясь. В этот момент Гришик выскочил из дома и побежал к ней, словно давно ее подстерегал.

— Гришик, здравствуй, родненький, со вчерашнего дня не виделись! — Елена обвила рукой шею мальчика. Гришик охотно прижался к ее боку и пошел рядом. — С сегодняшнего дня мы начнем друг друга учить: ты меня армянскому, я тебя русскому, ладно?

— Да, — обрадованно кивнул Гришик.

Мушег и отец Арсена возились под большим тутовым деревом позади дома.

На нижней ветке дерева висела, привязанная за заднюю ногу, полуосвежеванная туша теленка.

— Доброе утро, — приветствовала их Елена.

Мужчины, обернувшись к ней, заулыбались.

— Доброе утро, Елена, — сказал Мушег. — Почему так рано встали?

— Я прекрасно выспалась. — Она взглянула на тушку теленка. — Бедный малыш! Как же это случилось? Веревка, наверное, короткая была, да?

Арсен на армянском сказал отцу, что Елена плакала. Тот засмеялся, посмотрел на Елену, покачав головой, что-то сказал.

— Отец говорит, для того скотину и держат, чтобы при необходимости ее использовать; если из-за каждого теленка плакать, слез не хватит, — перевел Арсен.

Дед Мисак был от природы человеком стеснительным, он немного знал по-русски, но не настолько, чтобы вступать в разговор, поэтому предпочитал либо молчать, либо говорить на армянском.

— Нет, айрик, если бы я его вчера не видала, мне не так жалко было бы, — сказала Елена. — Вчера я подходила к нему, гладила, и он меня лизнул в руку, я даже сейчас чувствую теплую шершавость его языка…

В этот момент к ним подошла тетка Ануш, высокая, сухая, с поджатыми тонкими губами, она принесла и поставила перед Мисаком ведро воды, даже не взглянув на Елену, которая, впрочем, заметила это, но, обращаясь к ней, сказала просто:

— Доброе утро, тетя Ануш!

Та лишь что-то пробурчала в ответ, не разжимая губ, и, повернувшись, пошла было прочь, но, отойдя на несколько шагов, оглянувшись, сказала по-армянски:

— Гришик, не стой там, иди домой!

— Э-э-э, почему? — воспротивился мальчик. — Я не хочу домой.

Мушег недовольно взглянул на Ануш.

— Он нам помогает здесь… а что дома будет делать? Гришик, возьми у деда кружку и полей мне на руки.

Елена с недоумением смотрела то на Мушега, то на уходившую недовольную тетку, то на Арсена. Последний делал вид, что ничего не замечает, стараясь не глядеть на Елену. Потом решительно сказал:

— Ну что, пойдем, Лена? Иди позавтракай, и пойдем.

— Пока не хочется.

— Тогда пойдем.

— Куда это вы собрались? — спросил отец.

— Хочу показать ей село, да и мне надо к директору зайти. Ну, пошли?

Елена повернулась к Арсену, посмотрела на него чуточку дольше, чем надо, потом сказала:

— Пойдем, только переоденусь.

Вернувшись в свою комнату, Елена остановилась в дверях и задумчиво посмотрела вокруг. Уже знакомая со вчерашнего дня смутная тревога опять начала окутывать ее сердце…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Тот же выгоревший «газик», за рулем которого на этот раз был Арсен, — это была его служебная машина, — медленно выехал со двора. Елена сидела рядом с мужем и во все глаза смотрела в окно.

— Ты куда-нибудь спешишь? — спросила она.

— Не очень. Ты хочешь посмотреть село?

— Интересно же…

— Тогда поедем на малой скорости. — Он повернул руль вправо, вывел машину на широкую, всю в ухабах и лужах улицу. — Это вот наша, так сказать, центральная улица.

— Вот эта? А как она называется?

— Никак. Просто улица. Не называть же Невским проспектом!

Солнце только что выглянуло из-за ближней горной гряды, позолотив дома и склоны далекого Мрава-сар^[3]. Косые теплые лучи били в переднее стекло машины. Елена невольно жмурилась и морщила нос, чтобы не чихнуть. По обеим сторонам «центральной улицы» причудливо перемежались одно- или двухэтажные добротные каменные дома и приземистые, построенные еще в начале века глинобитные мазанки с подслеповатыми, крохотными, как верблюжий глаз, оконцами. Перед каждой мазанкой был тонир, напоминающий игрушечный вулкан с кратером, полуметровым конусом возвышающимся над землей.