Я обернулась к нему. Рассвет золотил острые линии его лица. На губах играла улыбка.

— И я понимаю тебя, — с болью признала я. — Даже с Алри, хоть это и чудовищно. Ингард сказал тебе, что я должна выжить любой ценой? — вдруг пришла мне в голову неожиданная, но такая логичная мысль.

Но Син покачал головой:

— Нет. А даже случись так, неужели считаешь, что я бы спрятался за этим от ответственности? — поднял бровь он. — Решение о казни было моим, но знай я, что произойдет после…

— Ты бы не поступил иначе.

— Ты бы о нем просто никогда не узнала.

Звучало чудовищно. Совершенно по-синовски.

Но было в этом что-то неправильное, страшное и все же такое… пьянящее. Что-то, чего не смог бы дать и Ингард мне, ни я — Сину. Син был на моей стороне целиком, и сохранность мира интересовала его куда меньше, чем одна конкретная жизнь.

— Ты мог бы просто согласиться, чтобы выглядеть меньшим чудовищем в моих глазах, — улыбнулась я, сама не понимая, что чувствую. — Я бы так легко сейчас поверила тебе, успокоилась и… больше не было бы и единой претензии по этому поводу. Никаких возмущений светлой о том, что ты светел недостаточно. Это так бы облегчило все, разве нет?

— Конечно, — согласился Син, наклоняясь ко мне. — Но лгать тебе я не стану. — Его губы почти касались моих. — Я люблю тебя. Прости меня, лисичка, за боль, которую я тебе причинил. За клятву, которую я взял с тебя, ведомый собственным страхом. Если бы кто-то заставил меня дать такую, я бы разорвал его собственными руками.

Потому что еще тогда мы не были равны в его глазах — я понимала это, как понимал это и сам Син. Может, и сейчас я не была ему ровней во всем — и все же он наконец признавал во мне таковую. Я знала это с мига, как он держал меня в Источнике, не останавливая, а поддерживая в решении, казавшемся ему слишком иррациональным. И сейчас, когда он поставил себя на мое место.

Если бы я укорила Сина сейчас, обвинила, заплакала, закричала, ударила — он бы склонился передо мной. Под всей своей идеально непроницаемой оболочкой, за всей своей силой и душевной целостностью, он боялся вновь причинить мне страдание. И страх этот был столь ощутимым, что даже те остатки Теа внутри меня, что хотели отомстить за безумие и покорить этого растоптавшего ее человека, наконец замолкли.

— Боль выгорела, — пожала я плечами и ощутила оглушающий, сбивающий с ног всплеск его нежности. И продолжила, закрывая глаза, сама подаваясь навстречу ему. — А прощение — это просто слово, может, мыслительный образ. Знаю, что ты раскаиваешься. Чувствую как рану, которую ты скрываешь, заботясь и не желая вешать боль на меня. Этого достаточно. Я не хочу твоих мучений. Но хочу, чтобы ты больше не сковывал мою свободу, даже если считаешь, что мне это на пользу. Останови меня, объясни, почему я не права — но не связывай заранее. Взамен… — Я выдохнула в его приоткрытые губы. — И я не стану как-то провоцировать тебя и ставить свою жизнь в опасность, раз она ценна. Я обещаю, а не клянусь. И ты пообещай мне.

Син не стал обещать сразу. Вместо этого поцеловал меня, подхватывая выше, и я растворилась в этом безумном, живом жаре его прикосновений — и в развернувшейся, как цветок после грозы, эр-лливи. Всем телом я подалась к нему, жадно и радостно, желая ощутить как можно больше контакта, пьянея от его желания, любви и этого невероятного облегчения, что мы оба — здесь. Пытаясь, как и он, быть еще ближе, невозможно близко. И уже зная, что этот голод — куда больше его, чем мой, — невозможно насытить.

Наконец Син улыбнулся мне в горящие губы:

— Только если сама согласишься.

Эпилог

Распахнувшиеся двери

Я оперлась ладонями на холодный камень перил и на миг прикрыла глаза.

Коридор был совершенно пустым, словно меня нарочно оставили наедине с моими мыслями. Там, за строгими каменным арками, вовсю пела голосами птиц поздняя весна, прорастало нежными лепестками раскрывающихся цветов солнце, покоем зеленела промытая дождями трава, свет мягкими золотыми пластами ложился на ступени, колонные и крыши галерей. Послушники, изредка пробегавшие где-то внизу, громко и взбудоражено переговаривались: спорили, кто первым увидит герцогов, волновались о своих платьях и предвкушали необычный праздник. Их веселый гомон наполнял меня покоем.

Паранойя и страх совсем покинули Приют, как покинули они и захваченные когда-то паразитами территории.

Все восстанавливалось. Быстро, намного быстрее, чем я могла себе представить. Словно Свет Источника, рассеявшись, не исчез, а просто перестал служить одной, кем-то определенной цели — и дал миру новое дыхание, а отчаявшимся — желание жить. Я чуяла его искры в земле, в людях, в расправляющихся после беды судьбах; и хотя Син посмеивался, что я готова увидеть Свет в ком и чем угодно, любовалась этими отблесками новых возможностей.

Паранойя отпустила и меня, перестав питать внутреннюю трещину, раной пульсировавшую в мысли: эти твари выбрали меня.

.

— Не обольщайся, мне тоже предлагали стать с’ааром, — поцеловал меня в висок Син, когда на медитации увидел, как я себя извожу. — Тут дело не в Свете и не в тьме. А в том, жаждет ли душа строить и исправлять миры. Это стремление — очень много силы. С’аары перекраивают и извращают именно таких. Просто обычно эти качества присущи светлым.

— Хочешь сказать, ты уникален? — засмеялась в ответ я, поражаясь, как легко стало на душе после его признания.

— А разве нет? — поднял бровь Син. — Настолько же, насколько уникальна ты. А ты уникальна.

.

Теара Лоани, дочь Ракро и сестра Очира, потомок древнего рода целителей Енкхтаиван, я вновь была на своем месте.

Заслужила ли я прощение Веллы Веронион? Йорданки? Родственников Демира Ташея? Улы и целителей Обители? Остальных?

Теперь, после всех этих медитаций и полного излечения души и тела под внимательным — невероятно внимательным, если честно, — присмотром Сина, я целиком восстановила в памяти жизнь Теа. Ее воспоминания наполняли меня, но больше не раскалывали: граница между нами, помогавшая мне когда-то не сойти с ума, совсем стерлась — да уже и не требовалась.

Опыт делал меня мной.

Не оправдывал, но складывал именно такой, какой я стала. Не отравленной безумием чередой новых выборов, окрашенных любовью к миру, себе и моему Сину. Без лишнего тщеславия, но и без бессмысленного самобичевания. В чем-то уникальна — да.

Да, мне под силу было вылечить почти что угодно — и исцелять я могла сутками напролет. Да, я точно знала, как именно руководить и что происходит в умах людей, решивших посвятить свою жизнь великим целям; и хотя более не стремилась встать над ними, могла помочь и Уле, и Очиру, если бы они обратились ко мне. Да, от меня многое зависело — и от Сина рядом со мной зависело еще больше.

Я знала и судьбу каждого, чья жизнь когда-то из-за меня обернулась сущим адом — и заращивала нанесенные мною раны, как могла, взяв за правило во имя каждого вернуть к жизни хотя бы десятерых. Выбивающая из равновесия вина больше не связывала мне руки. Признанное величие тоже больше не закрывало внутреннюю бездну — зачем доказывать кому-то, что ты не ничтожество, если знаешь, на что способна?

То, что раньше уничтожало мир моими руками, развеялось, как предрассветная дымка.

Что дальше?

Сейчас я выйду в церемониальный зал, пройду мимо герцогов и их семей, займу свое место рядом с Сином. Мне будет неуютно, и сожаление, конечно, всколыхнется, но я посмотрю им в глаза прямо, не скрываясь. Син предупредил меня, как все пройдет: скорее всего, Тарго расскажет, что происходило в Храме, затем выскажется Йорданка, потом — Ула, Очир, а после и сам Син. Вероятно, кто-то из родственников погибших из-за Теа людей возмутится, кто-то может даже повести себя непристойно, но в результате все склонят головы и признают наши заслуги. А потом мы выйдем в основной зал и начнется общий праздник.