Еще в начале войны медиков сбивало с толку непостоянство числа членовредителей. Младший врач 11-го Финляндского стрелкового полка Ю. И. Лодыженский оказывал солдатам помощь после первого же их боя, и «самострелов» среди них были считаные единицы^[815]. Наступил ноябрь 1914 года, и в перевязочном отряде 23-й пехотной дивизии повреждения кистей и пальцев рук имелись у 45 % из 1009 раненых, причем левые руки страдали в полтора раза больше. Медперсонал ошеломляла такая масса вероятных симулянтов, хотя разгадка была проста: за неимением подходящих помещений и условий в отряде тяжело раненые воины миновали его, направляясь в другие госпитали. Соответственно, нижние чины с неопасными для жизни травмами рук поступали на перевязку именно сюда^[816]. И подчас для кадрового военного факты членовредительства оказывались более очевидными, нежели для трудящихся в сумасшедшем темпе медиков.

Штабс-капитан 7-го Сибирского саперного батальона В. М. Молчанов, в годы Гражданской войны в России — видный участник Белого движения, вспоминал: «Я видел перевязочные пункты, где было полно наших раненых… И меня первым делом поразило, что сестры страшно заботятся о них, а они все ранены в пальцы, это были полки второй очереди. Я спрашиваю сестер: “Чего вы нянчитесь с ними, ведь они же “палечники”! Они на воздух выставляют пальцы, чтобы их ранило…»^[817].

В конце 1915 года в 4-м госпитале Минска были рассмотрены специалистами 2476 случаев огнестрельного ранения кистей и пальцев рук. Вывод медиков гласил: большая часть повреждений приходится на левую руку. Повторное и более пристальное изучение ран другим хирургом выявило преобладание травм указательного пальца правой руки. 156 из них, или 6,3 % всех ранений в госпитале, походили на «самострел». Но все, что оставалось врачу, — сетовать насчет «иногда встречающегося пренебрежения врачей к ранениям пальцев»^[818].

Командование частей действующей армии раздражала подобная щепетильность военных медиков. «Врачи часто неохотно ведут борьбу с самострелами, не понимая, какое разложение вносит в роту эвакуация хотя бы одного самострела, провоцируя появление десятка новых»^[819], — писал тот же Свечин, и вряд ли так считал он один. Впрочем, порой медики вправду шли на осознанный подлог. «Прямо беда. Строевое начальство требует от нас точного заключения, стоит ли передо мной настоящий раненый или “палечник”. Ну могу ли я с легким сердцем засвидетельствовать последнее, прекрасно сознавая, что этим я подвожу его под расстрел? Ну и кривишь душой…» — сокрушался один из них^[820].

Писатель М. М. Пришвин описывал в своем дневнике профессора Сопешко, еще в 1914 году занявшегося опознанием «самострелов»: «Делает опыты: ходит каждый день за город стрелять мертвые руки. От выстрела на близком расстоянии в ладонь получается та же самая звезда, как у большинства раненых, и такое же опаление. Фаланга пальца может быть отбита тоже только на близком расстоянии. И таких поступает все больше и больше»^[821]. Однако разоблачая членовредителей, Сопешко не считал их преступниками, заслуживающими расстрела, и делился своим решением скрывать факты саморанений от военной юстиции. Условием выдачи «палечников» могло стать только смягчение наказания — возвращение на фронт вместо казни^[822].

Медик-идеалист вряд ли представлял себе, как через год его кредо воплотится в жизнь. Главный начальник снабжений Юго-Западного фронта генерал Е. Ф. Эльснер разрубил гордиев узел сомнений врачей одним приказом № 1257. По нему все до единого нижние чины с ранениями пальцев рук должны были возвращаться в окопы. Их ссаживали со следующих в тыл эшелонов в Восточной Галиции и, наскоро подлатав в специально развернутом для этого полевом подвижном госпитале, отправляли на фронт. 29 сентября (12 октября) 1915 года об аналогичном приказе телеграфировал дежурный генерал Ставки Кондзеровский. Мнения самих военных об этой мере разделились. Ее критики доказывали: лишенный даже двух пальцев одной руки солдат небое- и недееспособен. Пребывание такого инвалида на фронте даст армии лишь расход довольствия и ничего более. «Самострелы» будут злить перенесших боевые ранения однополчан, нарушая моральный климат в подразделениях. Попадание же беспалого воина в плен обеспечит неприятеля удобным пропагандистским поводом. Эти доводы были услышаны, но на практике дело дошло до абсурда. В 1916 году нижние чины с ранениями, не повлекшими тяжкого вреда здоровью, скопом записывались в «палечники» и оказывались в нестроевых командах при полковых обозах 2-го разряда. Тем временем их места в госпиталях занимали подлинные членовредители. Подчас полковые командиры не могли удержаться от избиения подозреваемых ими симулянтов прямо в лазаретах: «Этот мерзавец ловил пулю, лишь бы уйти из окопов!»^[823].

В этой связи неудивителен отказ Технического комитета ГВТУ в начале 1916 года от идеи прапорщика 206-го пехотного запасного батальона Морозова: дальномера для стрельбы из винтовки, наклеивающегося на ноготь большого пальца левой руки. Морозов предлагал «установив приклад винтовки в плечо, вытянуть левую руку до нижнего ложевого кольца, поднять большой палец ногтем к себе и подвести винтовку к цели так, чтобы ноготь был рядом с целью, левее ея»^[824]. Не давая никаких преимуществ по сравнению с глазомером, подобные действия могли быть приняты за попытку саморанения.

1917 год ознаменовался хаотизацией Русской, но уже не императорской армии, падением уровня дисциплины в войсках и ростом числа саморанений^[825]. Пик их пришелся на провальное Июньское наступление. Находившийся на Юго-Западном фронте британский военный атташе полковник Альфред Нокс приводил на сей счет свидетельство упомянутого ранее генерала Эльснера. По иронии судьбы, последнему довелось 1 (14) июля 1917 года эвакуировать с фронта раненых, где из 850 человек лишь 15 получили травмы в бою. Все прочие походили на «самострелов» с повреждениями левой руки^[826]. Проверить эти сведения невозможно, но размах членовредительства на тот момент вправду превышал всякое вероятие. «В 1917 г. членовредители, как и “укунтуженные” (новая форма симуляции), вели себя уже откровенно нагло, заполняя госпитали и ведя себя вызывающе, несмотря на недовольство больничного персонала, которому приходилось ухаживать не за настоящими больными и ранеными, а за фактическими изменниками родине», — отмечает исследователь А. Б. Асташов^[827].

Человек с ружьем, инвалид, часовой революции. Фотоснимок был сделан в Москве в разгар февральских событий 1917 года

Общее количество «самострелов» в Русской армии в годы Первой мировой войны, по оценке А. Б. Асташова, находится в пределах 200–350 тысяч человек из 2 588 538 легкораненых^[828]. Он исходит из превышения суммы ранений в верхние конечности по сравнению с периодом Русско-японской войны 1904–1905 годов на 10–16 %, и аналогичными показателями в других армиях. Формальное число разоблаченных инцидентов было, разумеется, гораздо меньшим. Всего несколько сотен заведенных на «самострелов» дел к февралю 1917 года в массе своей были успешно «развалены», а их фигуранты реабилитированы. История «жертвы царского режима» прапорщика К. — лучшее тому свидетельство.

«Выстрелы домой» на других фронтах

На поверку оказывается, что и в армиях союзников и противников России со статистикой по членовредительствам дела в большинстве своем обстояли не сильно лучше.

Британские ученые оценивали число «самострелов» в Вооруженных силах Соединенного Королевства в 1914–1918 годы в 1 % от общего количества военных преступлений. Из более чем миллиона раненых на фронтах Великой войны британских солдат насчитывалось лишь 273 умышленно нанесших себе повреждения человека, то есть даже меньше 1 %^[829]. В публикациях нового поколения встречается на порядок большее число симулянтов — от 3478 до 3904, с оговоркой о заведомой неполноте этих данных^[830]. Однако чем дольше длилась война, тем чаще с уст солдат, точно заклинание, срывалось заветное слово Blighty. Мне не удалось отыскать в русском языке его аналогов для односложного перевода, да и в жаргонном английском оно укоренилось после заимствования из хиндустани. Поначалу означавшее «иностранный, диковинный» с точки зрения индусов, позднее в письмах английских солдат это слово зазвучало по-иному, став эвфемизмом Родины. И, несмотря на «губительное» созвучие^[831], приобрело обратный смысл. «Catch a Blighty one»: получить ранение, неопасное для жизни, но позволяющее вернуться домой, — об этом еще во время англо-бурской войны грезили воспетые Киплингом томми. На Западном фронте Великой войны таких мечтателей было не в пример больше. Устав ждать, одни принимались жевать кордит, от чего поднималась температура тела. Стоило другим выведать о не дающем полковому врачу покоя люмбаго, как подразделение разбивал радикулит. Третьи, вроде Джона Уильяма Роуорта из Королевских Дублинских стрелков, без затей вытягивали ногу перед едущим грузовиком, и ее раздавливало колесами^[832].