Здесь имелся в виду нефтепровод Баку — Батум, планировавшийся для транспортировки нефти от бакинских нефтепромыслов к Черному морю. Идея строительства нефтепровода впервые была высказана Менделеевым в 1880 году. Первый проект его создания, разработанный В. Г. Шуховым четыре года спустя, заключался в прокладке нефтепровода диаметром 6 дюймов и общей протяженностью 883 километра. Конечно, Авдеев мыслил куда масштабнее.

Наконец, эксперты утверждали, что необходимое количество хлора не смогли бы выработать заводы всей Европы, даже суммируя свои производственные мощности. Ученые подытожили, что проект Авдеева нереалистичен и не заслуживает серьезного обсуждения.

Однако военные рассудили иначе. Материалы «Газово-водной мобилизации» передавались по команде и в итоге были доведены до сведения генерал-квартирмейстера штаба Главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта генерал-майора Н. Э. Бредова 1-го. Тот отреагировал телеграммой, желая узнать подробности и пригласить Авдеева «для надобностей Северного фронта» по настоянию командующего.

Вполне вероятно, что инженер Авдеев был безумен. Тем не менее генерал Рузский ознакомился с его идеей. Он знал, что эвакуировать столичную губернию целиком невозможно. Знал, что невозможно и оголить вверенный ему фронт. Не мог не понимать и всего остального. И все-таки строил некие планы на Авдеева и воплощение его кошмарных предложений. Как знать — возможно, решись горячие головы в штабах на газовые заслоны вдоль боевых позиций и населенного тыла, исход Первой мировой войны для России оказался бы гораздо более тяжким. Но Апокалипсис был остановлен, дело ограничилось его репетициями.

Той же осенью выделившаяся в структуре «Комиссии У. С.» Опытная подкомиссия начала испытания уже готовой продукции. Предварительно директор Института экспериментальной медицины Дзержговский, тот самый, что прежде проверял стерилизационный аппарат Ножье, оценил смертоносную для человека степень концентрации ядовитых газов. Согласно его данным 20–21 сентября (3–4 октября) на полигоне около Усть-Славянска был произведен пробный пуск хлора — пока еще без подопытных. 6 (19) октября удушливое облако окутало лошадь, издохшую день спустя. В ноябре там же производился подрыв начиненных БОВ боеприпасов и стрельбы ими. Это позволило Опытной подкомиссии сделать вывод: «Для достижения необходимой концентрации отравляющих веществ необходимо выпустить 500 3-дм снарядов (600 гр[аммов] ОВ) на одну десятину земли». Продолжение полигонных газопусков продемонстрировало, что расползшееся облако хлора способно убить на дистанции в 1500 шагов. Помимо одиночных учебных газобаллонных атак проводился и пуск волнами. 1916 год открыли испытания снарядов с хлористым сульфурилом и синильной кислотой на Обуховском полигоне; 1 (14) февраля по Гореловскому полигону в столичной губернии проползло пять волн газа с трехминутной задержкой между ними. Специалисты Опытной подкомиссии зафиксировали в выводах, что 75 пудов (1228,5 килограмма) хлора на одну версту фронта при скорости ветра 4 метра в секунду при получасовом газопуске определенно нанесут потери войскам неприятеля. 3 (16) мая 1916 года была проведена учебная газобаллонная атака силой восьми батарей по 6 баллонов в каждой^[602]. Для наращивания производства боевой химии изыскивались подчас весьма необычные средства. В конце января того же 1916 года Томский отдел Военно-химического комитета обращался к городскому голове Барнаула с необычной просьбой: организации при городской скотобойне утилизационного завода для переработки останков животных, то есть рогов, копыт, крови, шерсти и т. д., «на желтую кровяную соль, которая является исходным материалом для получения сильнейшего яда — синильной кислоты»^[603].

Еще раньше, в октябре 1915 года, в Русской армии появились особые химические команды, предназначенные для проведения газовых атак и противодействия таковым со стороны неприятеля. Поначалу они состояли из 8 полковых инструкторов в унтер-офицерских чинах, 16 батальонных инструкторов и 48 ротных инструкторов-рядовых. По плану ГУГШ, военнослужащие химических команд должны были координировать действия подразделений и частей, к которым оказывались прикомандированы, во время газобаллонных атак. Всего до конца года на базе Запасного воздухоплавательного батальона в Петрограде было сформировано 11 химических команд; во время боевых действий офицерам и инструкторам надлежало находиться при штабе одной из армий. В январе 1916 года Николай II утвердил новые штаты химических команд, серьезно менявшие их статус. Отныне каждая из них становилась самостоятельной частью, подчинявшейся армейскому штабу. В составе команд наряду с пятью офицерами появились гражданские (врачи, метеорологи и делопроизводители), 17 нестроевых нижних чинов (писарей, фельдшеров, санитаров и мастеровых), а количество строевых выросло до 210 человек. До мая каждой из одиннадцати команд была придана пара мотоциклов, и вовсю шло формирование двенадцатой. Эти изменения не стали последними по счету: химические команды в дальнейшем были подчинены инспекторам артиллерии армий фронтов, обзавелись легковыми авто и грузовиками, телефонными двуколками и пароконными повозками для возимого имущества, их состав опять расширился и т. д. Но уже в начале 1916-го химические команды активно действовали на передовой. Время применения боевой химии Русской армией еще не наступило, зато профессионалы занимались с войсками ликбезом и помогали в ходе неприятельских газовых атак. Ну а к маю в каждой химической команде находилось 5000 баллонов с хлором, а еще — противогазы, шланги, распылители, дымовые шашки, гидропульты, пробоотборники…^[604]

Кроме того, 12 (25) февраля 1916 года было Высочайше утверждено «Положение о Запасной химической роте» — отдельной войсковой части, на базе которой должны были комплектоваться и пополняться как личным составом, так и снаряжением химические команды, проходить испытания БОВ и т. д. Находившаяся поначалу в ведении ГУГШ, в июле 1916-го Запасная химическая рота была передана ГАУ^[605].

До весны 1916 года Русская императорская армия только несла потери от химического оружия, применявшегося даже османскими войсками на Кавказском фронте. «В три часа ночи турки, пользуясь дующим в нашу сторону ветром, пустили удушливые газы. Мы были в отчаянии, но, к счастью, ветер переменил направление и угнал волну газов обратно к туркам», — вспоминал об одной из таких атак офицер 153-го пехотного Бакинского полка^[606]. А ранним утром 8 (21) марта — сама впервые применила его. В ходе Нарочской операции на Западном фронте по позициям 6-й резервной дивизии неприятеля по обе стороны дороги Экау — Кеккау^[607] было выпущено около 10 тысяч газовых снарядов. За обстрелом последовала атака. «Сами атакующие были в противогазах, у погибших защитников позже находили открытые противогазные сумки и вытащенные маски», — говорится в немецком труде об истории этой битвы^[608]. Проведению газобаллонной атаки тогда же помешали погодные условия: густой туман был бы на руку, способствуя стабилизации ядовитого облака, однако дождь ослабил бы поражающий эффект^[609]. Первый пуск БОВ в истории русского оружия состоится позднее.

Заканчивалась подготовка крупнейшей наступательной операции на Юго-Западном фронте. Действующей армии требовались и газы, и снаряженные ими боеприпасы в необходимом количестве. Увы, особо рассчитывать на помощь союзников не приходилось, а собственные производственные мощности выдали к началу Брусиловского наступления всего около 150 000 химических снарядов^[610]. Тогда же в войсках появились и первые наставления по боевому применению химического оружия. Помимо общего перечисления решаемых им задач, от демонстрации атаки и ослабления обороны противника до препятствования его активным действиям, в этих инструкциях было уделено внимание вопросам взаимодействия частей и оптимальному для газовых атак рельефу местности, в идеале отлогому с уклоном в сторону неприятеля^[611].