Следует повториться, что Разумов, строго говоря, не был в этом смысле первопроходцем, однако разделяющие его мнение об отречении специалисты прибегали именно к доводам этого блогера. Первым делом Разумов подметил удивительное сходство между текстами отречения Николая II и телеграммы генерала Алексеева № 1865 от 1 (14) марта 1917 года. Рузский доложил о ней императору тем же вечером около 23 часов. В этой телеграмме еще ни слова не говорилось об отречении от престола — речь о нем впервые зайдет в телефонном разговоре между генералом Рузским и Родзянко несколько часов спустя. Начальник штаба Ставки умолял царя внять требованиям Временного комитета о создании ответственного министерства и поручить его формирование Родзянко. Далее излагался вариант текста манифеста о создании нового правительства. Разумов тщательно сравнил его с отречением, нашел риторику документов во многом тождественной и тем самым раскрыл… секрет полишинеля. Почему — становится ясно из разбора им проблемы авторства текста отречения.
Разумов смешивает две сущности: «Кто готовил текст телеграммы генерал-адъютанта Алексеева Царю, № 1865, от 1 марта 1917 г.?» Но, как ни странно, в этом он не так уж неправ. Приводя высказывания очевидцев отречения Николая II — генерала Данилова, генерал-лейтенанта Д. Н. Дубенского, полковника А. А. Мордвинова и т. д., автор заявляет: текст отречения был написан генералом Лукомским и чиновником МИД, заведующим дипломатической канцелярией Ставки Н. А. Базили под общей редакцией Алексеева. И раскрывает второй кряду секрет полишинеля.
Когда прибывшие в Псков поздно вечером 2 (15) марта Гучков и В. В. Шульгин представили Николаю II на подпись проект акта отречения, тот парировал, что у него наготове уже есть собственный вариант текста, составленный тем же утром в Могилеве. И его, как и телеграмму с шаблоном манифеста об ответственном министерстве, действительно составили Лукомский и Базили. И первый, и второй писали об этом в мемуарах. Базили вспоминал, что Алексеев просил его вложить в текст все свое сердце[1682]. Лукомский указывал черным по белому: «Я вызвал г[осподина] Базили и мы с ним, вооружившись сводом законом Российской Империи, приступили к составлению манифеста»[1683]. У Сергеевского отложились в памяти поиски Базили 1-го тома «Свода законов…», необходимого для работы[1684]. Штаб-офицер для поручений в управлении генерал-квартирмейстера штаба Ставки В. М. Пронин делился тем, как ошеломило всех в Ставке известие об отречении Николая II заодно и за сына[1685]. Ведь царевич Алексей не упоминался в отправленном из Могилева проекте акта, это непростое решение государь принял самостоятельно. Данные свидетельства несомненно обогатили бы публикацию Разумова, хотя создается впечатление, что последний о них попросту не знал.
Зато ничто не помешало ему буквально городить огород вокруг цитаты из воспоминаний Шульгина: «Через некоторое время государь вошел снова. Он протянул Гучкову бумагу, сказав:
— Вот текст…
Это были две или три четвертушки — такие, какие, очевидно, употреблялись в Ставке для телеграфных бланков. Но текст был написан на пишущей машинке»[1686].
Автор находит срединную часть акта не соответствующей по смыслу началу и окончанию текста: дескать, а вдруг злоумышленники изъяли подлинную «четвертушку» и заменили ее «вброшенным» бланком с фальшивым текстом? Сделанное Разумовым парой абзацев ранее «открытие» насчет авторства акта оказывается забыто им самим. Иссечение текста из условного становится жестко обоснованным. Тот факт, что подлинник отречения напечатан на цельном листе бумаги, упоминается им, и только. Следом Разумов переходит к главной опоре своей версии — подписям Николая II под экземплярами акта об отречении.
Он произвел наложение автографов императора в электронных копиях документов, и результат поразил автора: «Два автографа с двух разных листов “отречения” абсолютно идентичны». И это действительно так, поскольку Разумов сравнил электронную копию оригинала акта отречения с его же отретушированной фотографией![1687]
Эта ошибка лишает смысла рассуждения автора об уникальной устойчивости автографов Николая II либо фабрикации подписи царя «под копирку, или же через стекло». Не является веским доводом contra и факт подписания акта карандашом. Первым на этой детали много лет тому назад заострил внимание беллетрист Пикуль: «Акты государственной важности всегда подписываются чернилами. Николай же подписал акт отречения не чернилами, а — карандашом, будто это был список грязного белья, сдаваемого в стирку»[1688]. Сложно сказать, как и когда писательская метафора стала научным аргументом. Подписание документов карандашом даже первыми лицами Российской империи не являлось чем-то из ряда вон в тогдашнем делопроизводстве. Такие автографы просто-напросто покрывались лаком и визировались, тем самым риск их исправления или подделки сводился к минимуму. Из незнания Разумова об этом и произросла мнимая сенсация — мнимая еще и потому, что в воспоминаниях флигель-адъютанта государя полковника А. А. Мордвинова было сказано, откуда в руке Николая II вообще взялся карандаш: «Его величество подписал их в вагоне-столовой около часа ночи молча, стоя, карандашом, случайно нашедшимся у флигель-адъютанта герцога Н. Лейхтенбергского…»[1689]. Впрочем, существует версия, в рамках которой карандашная подпись императора под отречением была следствием не случайности, а расчета, как и прочие его решения и поступки. Скрепив недолговечной подписью несостоятельный документ, Николай II мог бы затем отменить его действие одним лишь своим веским словом. «Юридически все подписанное Николаем не будет иметь силы, потому что он поставил свою подпись не по доброй воле, а по принуждению», — предполагает исследователь М. М. Сафонов[1690]. К юридической стороне вопроса я далее еще вернусь, а эта точка зрения, бесспорно, интересна, но умозрительна. Не сохранилось исторических источников, подтверждающих подобный расчет. Если он и двигал царем в момент отречения от престола, то он не оправдался.
Еще одно «открытие» Разумов совершил, обнаружив «третий подлинный экземпляр “отречения”, по времени опубликованный ранее первых двух». Речь о факсимиле акта об отречении, опубликованного в США в 1919 году в качестве иллюстрации к мемуарам помощника Бубликова, видного инженера-путейца Ю. В. Ломоносова[1691]. Разумов прибегнул к проверенному на автографах императора методу, только на этот раз сопоставлял подписи заверившего отречение министра императорского двора графа В. Б. Фредерикса. Итог был немного предсказуем: «Нет разницы даже не между буквами, а МЕЖДУ РАСПОЛОЖЕНИЕМ ВСЕХ СЕМИ СЛОВ ВО ВСЕХ ТРЁХ ДОКУМЕНТАХ. Без копирования на стекле добиться такого эффекта нельзя… Абсолютное совпадение в написании от руки семи слов в трех документах — невозможно». Возможно, если сравнивать подлинник документа с двумя его фотокопиями.
Разумов не заметил очевидного подвоха и предпочел сделать очередной потрясающий вывод: идентичные подписи Фредерикса скопированы с некоего четвертого экземпляра акта об отречении Николая II: «Что это за документ, где он сейчас находится и жив ли он вообще — еще предстоит узнать. Все это — мелочи и технические детали». Остается лишь пожелать автору и всем его сторонникам удачи в поиске несуществующего документа.
Может показаться, что я чересчур взыскателен по отношению к малосведущему любителю, раздувшему в ЖЖ сенсацию из ничего. Однако слишком многие прежде отнеслись и доселе относятся к «экспертизе» Разумова доверчиво.
Например, историк П. В. Мультатули действительно задействовал в нескольких своих книгах «аналитику» Разумова, но затем шагнул дальше. Его заинтересовала тема обнаружения подлинника акта об отречении в ленинградской Библиотеке Академии Наук в октябре 1929 года. Вот пример рассуждений исследователя: «Супруга академика Е. Г. Ольденбург вспоминала, что разговор между ее мужем и Муравьевым[1692] шел о “революции 1917 года, о Временном правительстве, о Вырубовой”. Последняя тема наверняка была связана с публикацией так называемого “Дневника Вырубовой”, знаменитой фальшивки, запущенной в оборот П. Е. Щеголевым и писателем А. Н. Толстым. Если учесть, что Щеголев станет главным “экспертом” обнаруженного “манифеста” об отречении, то многое, если не все, начинает увязываться между собой. “Манифест” был частью огромной пропагандистской машины по десакрализации царской власти, запущенной Февральским переворотом»[1693]. За пределами этой цитаты от П. В. Мультатули крепко достается и академику С. Ф. Ольденбургу, и П. Е. Щеголеву[1694]. Поддельность выявленных документов представляется очевидной для автора в том числе в силу неприязни к специалистам, проводившим их экспертизу.
