И здесь выявляется еще одна чрезвычайно важная деталь: между составлением приказа и его публикацией оригинал несколько часов находился в типографии газеты «Известия», которую 27 февраля (12 марта) 1917 года по собственной инициативе занял большевик В. Д. Бонч-Бруевич — без преувеличения профессионал издательского дела. Именно с его подачи в этой типографии 28 февраля (13 марта) был выпущен первый номер «Известий» с приложением — манифестом РСДРП(б). «Это, между прочим, было первое мое “прегрешение” в “Известиях”», — замечал Бонч-Бруевич, по его собственным словам пострадавший «за свою большевистскую веру»^[1670].

Можно ли быть уверенным до конца в неизменности содержания текста Приказа № 1 до и после его опубликования, учитывая то, как он создавался, деловую перегруженность «сугубо штатского» секретаря Соколова и прегрешения большевика-издателя Бонч-Бруевича? Ответить наверняка позволил бы только оригинал текста. Правда, согласно свидетельствам меньшевиков Д. О. Заславского и В. А. Канторовича, львиной долей внимания составителей Приказа владел их однопартиец С. А. Кливанский. Якобы именно он предложил внести в текст ряд важнейших пунктов: о невыдаче офицерам оружия, избрании солдатами представителей в Совет Рабочих и Солдатских Депутатов, подчинении ему и равноправии с офицерами вне фронта^[1671].

Но как бы то ни было, Приказ № 1 стал для членов Временного комитета, мягко говоря, потрясением. Еще бы: по сути, за ночь он лишился всякой надежды на удержание власти в армии! Гучков в это время находился в Пскове, дожидаясь отречения Николая II. Он наотрез отказался подписывать Приказ, хотя ему, как и другим, оставалось лишь расписаться в собственном бессилии. Осколки разорвавшейся гранаты было уже не поймать. Причем, по мнению современников, именно Гучков «…погубил армию и довел ее до полного развала»^[1672]. «Я не узнаю Александра Ивановича [Гучкова], как он допускает этих господ залезать в армию…», — встревожено недоумевал генерал Крымов, осознававший, какую угрозу Приказ нес действующей армии^[1673]. Генерал-майор Г. А. Барковский впоследствии рассказывал Родзянко, что огромное количество копий Приказа № 1 доставлялось в его дивизию прямиком из немецких траншей. Возможно, он и сам в это верил.

С другой стороны, Петросовет был вынужден принять Приказ № 1 как выражение своей воли — ничего другого ему не оставалось. Отмена грозила как минимум утратой влияния на гарнизон, а то и на всю армию. Конечно, эсеры и меньшевики в Петросовете старались отмежеваться от произошедшего, однако столь сильно рисковать не могли. Через несколько дней увидел свет Приказ № 2, «разъяснявший», что положения первого касались только петроградского гарнизона, а не всей армии… Но время было уже безнадежно упущено.

Пока в Таврическом дворце вносились последние правки в текст Приказа № 1, в Главном штабе трезвонил телефон: генерал Рузский ждал Родзянко у аппарата. Командующий Северным фронтом настаивал, что вести переговоры следует самому царю, но тот умыл руки. В ходе этого разговора по прямому проводу впервые прозвучало слово «отречение» — нового правительства Временному комитету было уже недостаточно. Штаб Рузского сразу же связался со Ставкой. Генералы обменивались мнениями и сходились в одном: царь должен уйти — для успокоения ситуации в столице, предупреждения смуты во всей стране, безопасности семьи. В доводах не было недостатка.

Как отмечает исследователь А. А. Порошин, «информация, переданная из штаба Северного фронта в Ставку, привела в сильнейшее волнение М. В. Алексеева. Изначально не желая свержения монархии, он понял, что, по сути дела, оказался главным лицом, которое оказало помощь политическим деятелям в свержении монархии»^[1674]. Однако утром 2 (15) марта Алексеев отправил командующим фронтами циркулярную телеграмму, испрашивая — не их мнений, нет, а просьб к императору об оставлении кормила власти сыну. Их ответы поступали непосредственно в Псков.

«…Осенив себя крестным знамением, передайте ему [царевичу Алексею] Ваше наследие. Другого выхода нет», — словно отрезал дядя царя, командующий Кавказским фронтом генерал-адъютант великий князь Николай Николаевич^[1675].

«…Отказаться от престола в пользу Государя Наследника Цесаревича при регентстве Великого Князя Михаила Александровича. Другого исхода нет», — откликнулся некогда целовавший государю руки генерал Брусилов^[1676].

«…Безгранично преданный Вашему Величеству верноподданный умоляет Ваше Величество, во имя спасения родины и династии, принять решение, согласованное с заявлением Председателя Государственной Думы», — передал генерал Эверт, чьи твердые монархические воззрения были общеизвестны^[1677].

«Генерал-адъютант Алексеев передал мне преступный и возмутительный ответ председателя Государственной Думы Вам на высокомилостивое решение Государя Императора даровать стране ответственное министерство…» — разгневанно телеграфировал генерал Сахаров, но и он советовал пойти навстречу условиям Временного комитета, то есть отречься^[1678].

Начальник штаба Ставки не адресовал своей телеграммы главам флотов. Однако командующий Балтийским флотом вице-адмирал Непенин не преминул присоединиться к просьбам генералитета. Командующий Черноморским флотом вице-адмирал Колчак тоже ознакомился с ними, но ультиматума царю не поддержал^[1679].

Рузскому не требовалось телеграмм из Ставки: Николай II был, по сути, у него в плену. В настоящее время в научной литературе говорится о прессинге командующим Северным фронтом императора вплоть до принятия им решения отречься — и за себя, и за сына, с которым царь не хотел расставаться^[1680].

Мифы вокруг отречения

Отречение Николая II на сегодняшний день изучено очень подробно. Посвященная этому событию литература вкупе с документальными источниками и мемуарами очевидцев и участников составила бы целую библиотеку. Тем больший ажиотаж произвела версия о том, что отречения… не было. Оно как минимум не было добровольным, а скорее всего, государя отстранили от власти, история и обстоятельства отречения лживы, и подписанный императором текст — тоже фальшивка.

Подобные утверждения впервые зазвучали в отечественной печати еще в 1990-е годы, но оказались незамеченными широкой читательской аудиторией. Сенсаций на любой вкус тогда было хоть отбавляй, да и людей заботили куда более насущные вопросы. Прошло около десяти лет. Интернет из дорогостоящей диковинки становился житейской повседневностью. В нем хватало места всем и на все, в том числе на споры и пересуды об истории. На страницах форумов и блогов кипели страсти, популярные точки зрения распространялись по Сети со скоростью электрического тока. Не миновала чаша сия и меня, а одним из поводов задуматься о ведении собственного «живого журнала» стала публикация некоего А. Б. Разумова в июне 2008 года^[1681].

Автор, не будучи ни историком, ни графологом, но весьма увлеченным энтузиастом, подверг историю отречения Николая II и подписанный царем текст манифеста об этом самостоятельной экспертизе. В ходе ее Разумов воспользовался доступными ему средствами и опирался на багаж обыденных знаний. Задавшись несколькими вопросами и ответив на них, он сделал категоричный вывод: «Таким образом, Государь не имеет никакого отношения к собственному отречению».

Миновало еще почти десятилетие. Идея о том, что «отречения не было», не пропала втуне — она обзавелась без малого армией сторонников в Интернете и за его пределами. Ее подхватили публицисты и конспирологи, трактуя и излагая на свой лад. Она проникла даже в научную литературу. Специалисты, облеченные учеными степенями, рассуждают о подложности отречения Николая II, словно об установленном факте. Соответственно, пройти мимо столь экзотической точки зрения на события начала марта 1917-го я попросту не могу.