Конечно, чаще беженцы оказывались на постое в предоставленных властями или самим населением города квартирах — в том числе в Воронежской, Калужской, Тамбовской губерниях. Однако в последней к маю 1916 года уже бытовало «массовое выселение беженцев из квартир при совершенной невозможности найти свободное помещение». Среди калужских домовладельцев отмечалось повышение квартплаты. Постановлением губернатора от 23 июля (5 августа) 1915 года оно было запрещено, нарушителей ожидал штраф либо арест^[1540]. Воронежцы же и вовсе шли на открытую конфронтацию с приезжими, вытесняя их из жилищ путем слома печей, не гнушались избиением беженцев и даже их детей^[1541].

Бытовали тогда и доносы, чаще связываемые в массовом сознании с пресловутым 1937 годом. Вот такая анонимка поступила в канцелярию московского губернатора 15 (28) июня 1915 года: «Ваше Сиятельство, покорнейше прошу выслать германскую подданную Фон-Габех, живущую в доме № 16 Серебрякова по Богословскому переулку на Бронной, ея скрывают Управляющий с местной полицией, от нея мы жильцы дома возмущены ея поведением и отношением к нам русским людям, тем более она в каждом полуслове старается вылить свою жельчь, по поводу взятия Перемышля, и чуствует себя как в своем Фатерлянде. Патриоты дома № 16». На деле Анна Габих, полька по национальности, проживала в Москве с 1909 года, управдом в показаниях приставу слова дурного о ней не молвил, а квартира была оплачена на несколько месяцев вперед. А разгадка одна — шпиономания, многократно усиленная «решением немецкого вопроса». На местах она доходила до крайностей, как в случае с начальником контрразведки в Измаиле, взявшимся отделять агнцев от козлищ в толпе беженцев: «Капитан П. был убежден, что нет ничего легче этого. “Шпиона по роже видать”, уверял он меня. Рожа, конечно, рожей, но какой-то агент, бывший пристав в Измаиле, разжалованный революцией, убедил его, что германцы своим шпионам для беспрепятственного их возвращения через фронт ставят на з[адни]це особые клейма, которые он якобы сам видел у некоторых сознавшихся шпионов. Капитан П. поверил этой чепухе и потому смотрел не только “рожу”, но и з[адни]цу, отыскивая на ней эту своеобразную визу…»^[1542].

И все-таки жилищный фонд в городах тыловых губерний действительно не предусматривал резкого увеличения населения за счет приезжих. «Господи! В Москве и без того кизнь дорокает с какдым днем… Домовладельцы взвинтили цены на квартиры, жить стало тесно, а тут еще эти бекенцы, которых надо где-нибудь разместить…», — так описывал беллетрист наблюдаемую им реакцию москвичей на по- явление незваных гостей в городе^[1543]. В Москве к началу 1916 года мировые суды оказались завалены делами, связанными с беженцами. В большинстве своем это были иски домовладельцев о выселении из квартир, которые отказывались освобождать приезжие, не желая притом вносить плату. Причиной отказов могла служить элементарная задержка выплат беженцам пособий, но хозяев квартир это не волновало. Все чаще происходили ситуации, подобные описанной в пензенской печати военных лет: «Квартирных денег, оказывается, не привезли, так как они еще не присланы, а привезли одни беженские, продовольственные. Весть эта была принята квартирохозяевами с необычайным возбуждением. У крыльца въезжей избы собралось человек 10 наиболее ярых. “Нам, значит, отказ”, — резюмировал свои мрачные впечатления один. “Отказ? Попечители говорят, что через неделю пришлют и квартирные”, — попробовал утешить этого пессимиста здравомыслящий. Но тщетна была его попытка. Пессимист вышел из себя и заорал во все горло: “Через неделю? Долго они будут нас неделями-то кормить? Мы уже третий месяц ждем. А чем я буду квартиру отоплять? Дрова-то 40 целковых. Где я их возьму? Где? Скажи”, — ткнул он здравомыслящего в грудь. Последний, убежденный таким энергическим доказательством, поспешил согласиться и благоразумно ретировался куда-то взад. Неистовый крикун был поддержан шумящей толпой…»^[1544].

В Костроме осенью 1916 года в распоряжении Уездного комитета по устройству беженцев не имелось общежитий и убежищ… Но лишь потому, как сообщал председатель комитета, что все прибывшие расселены по квартирам, они сами обращаются в земские больницы, а их дети ходят в земские школы на общих основаниях, все в порядке! Вот только немецкие колонисты, приехавшие в Кострому в марте. Для них во временное общежитие был превращен питательный пункт, «помещающийся в бараках-землянках за р[екой] Волгой, с устройством в них столовой, функционирование которой, а равно и общежития, кончилось 18 [31] Июля. Беженцы в числе около 60 человек переместились в ж[елезно]д[орожный] барак, но последний по распоряжению ж[елезно] д[орожного] Начальства они в настоящее время освобождают»^[1545].

Другой проблемой оставалось трудоустройство беженцев на новом месте, особенно для представителей нетитульных национальностей. «Большие проблемы с трудоустройством!» — сообщал из Воронежа в июле 1915 года уполномоченный МЕВОПО Г. А. Ангерт. — «15 выселенцев удалось устроить кондукторами и кучерами на конке. (Конка здесь частная, не подумайте, что во взглядах полицейской администрации произошел сдвиг: на Шипке все спокойно и антисемитизм дает пышный цвет повсюду). Для многих воронежцев было большим сюрпризом, когда в один прекрасный день несколько кондукторов онемели (курляндцы ни слова не говорят по-русски, а евреи по-немецки боятся изъясняться), а за козлами оказался вместо Ваньки с волосами под скобку — странный мужчина с пейсами и в сюртуке, воздававший лошаденке то, чего заслужили от него люди…»^[1546]. В то же время пензенская городская Дума адресовала министру внутренних дел и вышеупомянутому члену Государственного Совета Зубчанинову не обращение даже, а крик души, требуя более не допускать в город беженцев-евреев: «Пенза может вместить на постоянное жительство или краткосрочное пребывание единовременно не более 8 тысяч беженцев, при наличности среди них работоспособного элемента. Между тем положение становится безвыходным, ибо работоспособные следуют мимо Пензы, а в ней оседают почти исключительно евреи, неспособные к труду или труд которых не приложим к местным условиям, так как городу нужны чернорабочие, мастеровые, плотники, каменщики, маляры. Городская Дума ходатайствует о направлении в Пензу беженцев, могущих выделить надлежащий рабочий элемент»^[1547].

Вопрос о работе для беженцев и выплате или же невыплате им пособий дебатировался в Особом совещании неспроста. Оно усмотрело в стремлении беженцев осесть в городах нехитрый расчет: горожане зарабатывают в разы больше селян, притом круглый год, а не сезонно. Как следствие, весной 1916 года все трудоустроившиеся беженцы в городах были лишены выплаты пособий. «Заработок в городах составляет не менее 2–3 руб[лей] в день, так что пайком в 6 руб[лей] в месяц вряд ли можно кого-либо прельстить», — рассудило Особое совещание. Летом деньги перестали выплачивать и трудоспособным, но безработным беженцам: сперва 15 %, а осенью — половине из них^[1548].

Эти 50 % человек нельзя скопом назвать тунеядцами — многие квалифицированные рабочие среди них оказывались заложниками ситуации. В связи со стихийной эвакуацией промышленных предприятий из Двинска, Вильны, Риги и Белостока летом 1915 года оттуда летели просьбы о возбуждении ходатайств перед властями: разрешить перевести предприятия в города с переездом туда же хозяев и рабочих^[1549]. В одном только Московском уезде на 227 предприятиях, включая крупные вроде Балашихинской мануфактуры в селе Никольском, трудилось более 15 тысяч беженцев^[1550]. Казалось бы, дельное предложение, которое устроило бы всех, но…

Беженцев невозможно было «выселять селениями в одно место, не разделяя», как констатировал главноуполномоченный по делам беженцев Северо-Западного фронта С. И. Зубчанинов^[1551]. Для этого требовалась, как минимум, более спокойная обстановка на фронте. К тому же если речь шла о евреях, то до августа 1915 года дополнительные сложности для них создавались действующими ограничительными нормами проживания. В результате, эвакуированные предприятия зачастую лишались рабочих рук для возобновления производства, а рабочие — заработка.