«…Обеспечение врачебною помощью…»^[1452]: Проблема здравоохранения в беженской среде стояла весьма остро. Волна беженцев охватила более двадцати губерний, их число уже в 1915 году достигло трехчетырех миллионов. Количество военнопленных составляло еще два миллиона. Вместе с беженцами и военнопленными по стране распространялись эпидемические заболевания. В середине 1915 года они были зарегистрированы в 39 губерниях: брюшной тиф в 107 местах, сыпной — в 43 и возвратный — в 25^[1453].

По свидетельству очевидца событий — вероятно, жителя Поневежа Ковенской губернии: «При выселении начальство проявило крайний формализм. Ни тени сочувствия к больным, старикам, женщинам и детям. Выселяли приюты и богадельни. Слепые, калеки, старики с трясущимися руками, старухи с котомками, все вталкивались в вагоны, битком набитые людьми и вещами. Больных уложили на открытые товарные платформы.

К Роменской больнице прибыл один из поездов 8 мая: Левитан Зельман 11 л[ет] — скарлатина в самой тяжелой форме, Мельник Фейга 7 л[ет] — тиф, Фрейман Кися 17 л. — брюшной тиф, Шлиоз Иуда 78 л[ет] — эмфизема легких, Дускин Сара 35 л[ет] — родильница, родила в пути». Причем следует отметить, что в Ромнах до прибытия беженцев не было очагов эпидемий, но уже в первый день их приезда болезни стали расползаться среди местного населения^[1454]. В других случаях, как, например, в Курске, полицейские чины запретили снимать с беженского эшелона из Ковно 95-летнего старика и нескольких детей, больных воспалением легких^[1455].

Смертность в столь суровых условиях следования неизбежно росла. Скончавшихся беженцев с лета 1915 года было разрешено хоронить в братских могилах в соответствии с правилами, установленными для войск. Однако и эта необходимая с точки зрения этики и санитарии мера соблюдалась не всегда. На подъездах к Гомелю с делавших остановку составов трупы умерших от холеры выбрасывались по ночам на полосу отчуждения. На следующий день же власти вновь размещали эти тела по вагонам с беженцами — тем самым выполнялся приказ хоронить скончавшихся в пути только в местечке Новобелица за Гомелем. Руководству Всероссийских Земского и Городского союзов поступали сообщения о необходимости устройства погребальных костров, организации новых кладбищ и помещений для карантина в окрестностях Гомеля^[1456].

Вот как беженцев на путях эвакуации описал военный врач Л. Н. Войтоловский: «Возле Кобрина большая песчаная равнина. На ней осели тысячи беженцев, и под знойным солнцем раскинулся на сыпучих песках огромный город-бивак. И тут же рядом за двое суток вырос почти такой же обширный город мертвых — детское кладбище…»^[1457].

Совершивший в конце 1915 года поездку по территории внутренних губерний Российской империи американский историк Томас Уитмор в своем отчете Комитету ее Императорского Высочества Великой княжны Татьяны Николаевны отмечал почти повсеместные антисанитарные условия жизни беженцев, провоцирующие распространение инфекционных заболеваний. Властями на местах предпринимались ограничительные меры к бесконтрольному перемещению беженских масс. В феврале 1916 года было признано недопустимым отправление беженцев из Минской губернии в Виленскую, Витебскую, Гродненскую, Смоленскую, Волынскую, Подольскую, Херсонскую, Псковскую, Киевскую, Курляндскую и др. ввиду обилия среди них переносчиков холеры^[1458]. Тогда же, 24 февраля (8 марта) 1916 года был издан циркуляр московского губернатора о «недопущении переотправки беженцев» в перечисленные регионы «во избежание заноса заразных болезней»^[1459]. Между тем государственного вмешательства в решение этого вопроса на должном уровне не происходило. Так, до 1 (14) января 1916 года по инициативе Всероссийских земского и городского союзов в городах было открыто всего лишь 2020 коек для больных беженцев^[1460]. В губерниях центральноазиатского региона жизнь и здоровье порядка 80 тысяч беженцев зависели от менее чем ста врачей и фельдшеров, и это — в условиях распространения сыпного тифа и натуральной оспы^[1461].

Еще в 1908 году состояние врачебно-санитарной части в России было на Высочайшем уровне названо «безотрадным». Учрежденная тогда же межведомственная комиссия по пересмотру врачебно-санитарного законодательства видела, что из-за неустроенности здравоохранения в империи «каждый русский имеет вдвое более шансов умереть, чем любой англичанин или датчанин». Попытка исправить это удручающее положение дел была инициирована Николаем II. Его резолюция на особом журнале об учреждении вышеупомянутой комиссии гласила: «Согласен. Дело это вести ускоренным ходом». Отчет о работе комиссии под председательством почетного лейб-хирурга Императорского двора академика Г. Е. Рейна подытожил автограф государя: «Внести в Совет Министров. Продолжать вести дело ускоренным ходом». Однако воз, по большому счету, оставался и ныне там. «Смертность населения России, уменьшаясь весьма медленно и непостоянно, ныне все же превосходит приблизительно вдвое смертность в некоторых европейских государствах, а от заразных болезней у нас умирает в 10 раз больше, чем, например, в Норвегии, — констатировалось в ходе заседания Совета министров 20 сентября (3 октября) 1914 года. — Между тем смерть от заразных болезней должна быть рассматриваема, как смерть насильственная, и потому ограждать от нее граждан составляет такую же обязанность Правительства, как от других насильственных деяний». Там же и тогда же признавалось, что реформа здравоохранения назревала еще с 1860-х годов и что объем работы, которую «придется (!) осуществить по оздоровлению России», огромен: от законопроектов об охране чистоты воздуха, воды и почвы до обеспечения доброкачественности продуктов питания и напитков, от юридического регулирования фармацевтики до нормативно-правовой основы борьбы с чумой, оспой, холерой, тифами, сифилисом и проказой… Что отдельному управлению в аппарате МВД или иного министерства не под силу справиться с этим громадьем проблем, и что несмотря на отдельные признаки улучшения обстановки рано радоваться: «По-прежнему, год за годом, нашу родину посещают вспыхивающие то здесь, то там повальные болезни, давно исчезнувшие в государствах Западной Европы; многие русские деревни почти поголовно заражены сифилисом, слепнут от широко распространяющейся трахомы, опустошаются дифтеритом, скарлатиной и тифом. Не говоря уже о неизбежном на этой почве ослаблении хозяйственной мощи страны и понижении качеств ее военнообязанного населения…»^[1462]. В итоге одни в Совете предложили оставить вопрос в ведении Министерства внутренних дел, другие высказались за образование Главного управления государственного здравоохранения (ГУГЗ). Эта дилемма была повергнута на Высочайшее «благовоззрение» императора. Как известно, ГУГЗ возникло в России 31 августа (13 сентября) 1916 года — то есть два года спустя, причем два военных года, чтобы просуществовать всего полгода до известных событий, повергших и ту систему социальной защиты населения, что худо-бедно и со скрипом, но действовала.

В Действующей армии отмечался рост венерических заболеваний, в том числе и из-за беспорядочных связей нижних чинов с беженками. Зачастую последних на это толкала нехватка средств к существованию и продовольствия. Как писал земский врач-ветеран Дмитрий Жбанков: «Голодные беженки вынуждены заниматься развратом за кусок хлеба». И этим пользовались не только солдаты русской армии, приобретавшие на передовой свой сексуальный опыт. В тылу владельцы публичных домов зачастую превращали беззащитных беженок в проституток. Как следствие, в одной лишь Киевской губернии за 1915 год количество случаев заражения венерическими инфекциями, которые лечили в госпиталях, выросло более чем в десять раз^[1463]. Проблема требовала скорейшего разрешения, однако армейское командование, напротив, использовало ее в качестве одного из оправданий депортаций евреев. Начиная с августа 1914 года в распространении сифилиса обвинялись как врачи-евреи, так и беженки. В представлении генерала Янушкевича Германия посредством их вела чуть ли не биологическую войну, нанося урон русскому офицерскому корпусу^[1464]. Конечно, это был вздор. Фронтовики иногда сознательно шли на заражение венерическими заболеваниями, ставшее разновидностью «самострелов». Причем процесс далеко не всегда был приятным и предполагал половой контакт: например, помещение капли гноя в мочеиспускательный канал, во избежание каких-либо попутных хворей, вроде сифилиса кроме гонореи, — каково?!