Наконец, случалось и такое: «…Ефрейтор 16 инженерного полка Василий Чернецов, [награжденный] Георгиевским крестом 4 степени за № 131030 и Георгиевской медалью 4 степени за № 146003, за кражу денег у крестьянина деревни Корнич Коломыйского уезда в сумме 53 рубля, приговором баталионного суда 16 саперного баталиона от 21 декабря 1916 года лишен как ефрейторского звания, так и права ношения вышеозначенных отличий»[1149].
Впрочем, гораздо печальнее было прочесть в архиве ответ полкового адъютанта 3-го Туркестанского стрелкового полка председателю Высочайше утвержденной комиссии по описанию боевых трофеев Русского воинства и старых Русских знамен, состоящей при Военно-Походной Канцелярии Его Императорского Величества, от 4 (17) апреля 1916 года: «Вследствие распоряжения строевого начальства дела о подвигах, совершенных частью, значение и характер их, будут разбираться в особых комиссиях по окончании войны, а потому в настоящее время не могут быть сообщены»[1150].
Не будут…
Последние герои
В июле 1917 года войскам 16-й Сибирской стрелковой дивизии довелось биться за Фердинандов нос — злосчастную позицию, прежде оставленную русскими после крупнейшей огнеметной атаки в истории Первой мировой. Приказы о награждении отличившихся там отменно иллюстрируют произошедшие с армией за несколько месяцев метаморфозы.
Последнее наступление провалилось: русские солдаты сдаются германским в плен под Тарнополем в июле 1917 года
«Младший унтер-офицер Василий ЗУБОВ в бою с 6 [18] по 11 [24] июля с[его] г[ода] при атаке Фердинандова носа, когда одна из рот отказалась исполнить боевой приказ, он, Зубов, под сильным и действительным огнем противника, стал убеждать солдат названной роты, после чего эта рота выполнила возложенную задачу с большим успехом». Убедительность принесла Зубову Георгиевский крест 1-й степени. За считаные минуты до начала атаки к стрелкам заявился неизвестный солдат, принявшийся распропагандировать их: «“Товарищи, не ходите, 9-я рота нейдет, наша 2-я тоже нейдет. Куда одна ваша команда суется?” С негодованием отвергали разведчики провокатора». Укрепление было взято, а 19 июля (1 августа) общее собрание солдат 1-й батареи единогласно снизошло до вручения ордена Св. Георгия 4-й степени командиру дивизии подполковнику А. А. Полякову[1151].
К тому моменту Временное правительство утвердило награждение офицеров Георгиевскими крестами, а нижних чинов — орденами. Керенский в приказе армии и флоту № 24 от 28 июня (11 июля) 1917 года именовал это свидетельством «о полном единстве между офицером и солдатом». На деле солдаты были довольны, а вот офицеры — отнюдь, именовали кресты с украшенными лавровой ветвью лентами «Георгиями с метлой» и считали такую меру обидным унижением. Корпусной врач, тайный советник В. П. Кравков еще 12 (25) февраля 1915 года ядовито отмечал в дневнике: «Генерал Жнов — да будет Господь ему судья! — очень занят позированием своей персоны с “Георгием” на фотографиях. О, как бы я обожал всех этих георгиевских кавалеров, если бы не стоял я так близко ко всему, ч[то]б[ы] видеть, как у нас получаются всякие внешние отличия!!» На следующий же день его переполняли совсем иные эмоции и по другому поводу: «Лазурное небо, ласковый призыв солнца, весна… весна идет… <…> Узнал, что высочайш[им] приказом от 25 января я награжден орденом Св. Станислава 1-й степени. Теперь я, значит, генерал настоящий — со звездой и лентой через плечо»[1152]. Ну а в 1917-м на орденах Св. Святослава поникли крылья имперского орла, на Георгиевских медалях профиль Николая II заменили Св. Георгием Победоносцем. Где-то полковые думы, образованные после февраля 1917-го, не скупились на награды — неспроста начальникам дивизий было вверено право отказывать в представлениях ввиду явных злоупотреблений ими. Где-то, как в 31-м пехотном Алексеевском полку, солдаты отказывались от боевых отличий, расценивая их как попытку «поднять у нас животные инстинкты дикарей первобытного состояния, делавшие человека зверем, чувствующим животное удовлетворение в человеческой крови». Военный министр Гучков призвал военных жертвовать выполненные из благородных металлов награды — на нужды войны до победного конца, разумеется. Сданные в утиль ордена и кресты из золота и серебра предполагалось менять на дубликаты из металлов попроще. Правда, себестоимость последних оказывалась выше оригиналов (1 рубль 50 копеек против 1 рубля 20 копеек), и уже с лета никаких заменителей пожертвованных наград никому не предлагалось[1153].
Русская армия медленно погибала, а ее награды обесценивались, но героизм не отмирал вслед за ними подобно пережитку прошлого — ему находилось место и в течение всего 1917 года.
Сложно сказать, ставил ли автор плаката своей целью подчеркнуть портретное сходство лиц генерала Брусилова и Керенского, но…
12 октября 1917 года германские армия и флот приступили к выполнению операции «Альбион». Задачами неприятеля были: на море — установление полного контроля над Рижским заливом и уничтожение русских сил в нем; на суше — занятие островов Моонзундского архипелага. Достижение данных целей должно было открыть кайзеровским войскам дорогу к третьей, и главной, цели — Петрограду.
Эти события известны широкому кругу читателей из романа Валентина Пикуля «Моонзунд». Наряду с морским сражением писатель упомянул и загадочный «батальон смерти» — тот самый, о котором говорилось в сообщении командующего Балтийским флотом контр-адмирала А. В. Развозова, переданном аппаратом Юза в штаб Морских сил Рижского залива 29 сентября (12 октября) в 12 часов 25 минут: «Сам высылаю батальон смерти и в дальнейшем 173-й пехотный полк»[1154]. О чем шла речь?
Ревельский морской батальон смерти был одним из многих: ранее уже говорилось о подобных частях и подразделениях. Они стали порождением революции, требовавшей от своих воинов жертвенности для укрепления пошатнувшейся дисциплины. Батальоны формировались исключительно из добровольцев. На их погонах и кокардах тускло блестели черепа со скрещенными костями или мечами — «адамова голова», символ готовности к смерти. И это неспроста, ведь в бою ударные части ждало самое пекло.
В Ревеле батальон смерти был набран, главным образом, из матросов и офицеров кораблей Балтийского флота. В конце июня они явились в столицу, чтобы затем отправиться на передовую. Аксиома о высоких потерях среди ударников подтвердилась уже в первом их бою под Ригой. Добровольцы выходили из траншей, вовсе не имея за спиной опыта пехотных атак. Невзирая на это, они перевыполнили поставленную задачу и вместо двух линий вражеских окопов прорвали четыре. Ценой успеха явились немалые потери среди «смертников» от немецкого огня, к тому же, стоило им закрепиться на участке прорыва, как с неба обрушились русские же снаряды. «Потери были громадны: из 300 моряков, входивших в состав батальона, не ранено всего 15 человек. Три офицера: подпоручик Симаков, мичман Орлов, мичман Зубков, не желая отступать, застрелились», — сообщается в работе военного историка В. В. Голицына о Ревельском морском батальоне смерти[1155].
Месяц спустя остатки части вновь были в Петрограде на торжественном смотре, с оркестром и прошедшем полымя сражения знаменем — Андреевским флагом с вышитым девизом «За свободу и спасение России». Новый командир батальона подпоручик Парамонов удостоился награждения солдатским Георгиевским крестом: еще одна примета 1917 года. «Георгиями» наградили и всех без исключения оставшихся в живых бойцов.
Пополнение, краткая передышка — и обратно в Ревель, где «смертников» угораздило ввязаться в столкновение с латышскими стрелками. Склоку породил агитплакат, сорванный со стены кем-то из солдат-латышей. В драку втянулись люди с обеих сторон, спешившие из казарм к месту происшествия. У каждого при себе имелась не только винтовка, но и ручные гранаты, пущенные в ход. Дело дошло до «зачистки» близлежащих домов. Двое ревельцев были убиты, свыше дюжины — ранены, латышские стрелки обошлись меньшей кровью. Всего к началу боев на Моонзундском архипелаге батальон насчитывал около 650 человек в составе штаба, четырех рот, пулеметной команды, минеров и обоза.
