Дульсе Мария уверенно вела машину по набережной Малекон.

Эта часть Гаваны — Ведадо, на открытках похожая на Нью-Йорк в миниатюре, с отелем «Хилтон», законченным в канун революции и переименованным в «Гавана либре», двумя небоскребами и зданием в виде раскрытой книги, при ближайшем рассмотрении имела жалкий вид.

— Ты впервые на Кубе?..

Блас не удивился тому, что она обратилась к нему на «ты». Во многих странах Латинской Америки это не грубость, а языковая действительность: сказать «вы» — значит воздвигнуть стену между собой и собеседником.

— У меня такое чувство, будто я уже здесь бывал! — уклонился он от прямого ответа, почему-то ему не хотелось ей лгать.

— И тебе нравится?

Он покосился на нее, она повернула к нему печальное лицо и добавила.

— Прости за провокационный вопрос. Как может нравиться мексиканцу остров, медленно тонущий в море.

— Еще и дня не прошло, как я здесь, мне трудно судить. Но раз на этом тонущем корабле находитесь вы… — он тут же поправился, — находишься ты, значит, жить можно!

Она рассмеялась.

— Обязательно сменю работу!

— А чем эта плоха?

— К вечеру от комплиментов меня…

— Пожалуйся Господу Богу и твоим родителям, что они тебя сотворили такой…

— Опять?!

— Такой уродливой! — выкрутился Блас.

Она чудесно смеялась, только не следовало ей при этом закидывать голову и барабанить руками по баранке. Тем более что они въехали в тоннель.

— Вот мы и в аду! — воскликнул Блас. — Я и не заметил, как мы попали в аварию! Научишь меня барабанить при езде по баранке?!

— Это Мирамар, — сказала она, отсмеявшись, когда они выехали из тоннеля. — До революции здесь жили аристократы и магнаты. Теперь на их виллах детские сады и общежития студентов… Ну и… резиденции ответственных работников.

Ему ли было не знать, что такое Мирамар…

Здесь он жил с мамой в предоставленном ему студией «Кубанакан» жилище. Это была половина маленького фешенебельного домика, вторую половину которого занимала Хуанита Толедо, в ту пору «специалист по культуре», читавшая лекции в университете.

Она приехала на революционную Кубу из Аргентины, как многие леваки-недоучки, слетевшиеся под революционный шумок со всего мира просвещать «победивший народ». Пропуском служил клич «Родина или смерть!», достаточный для того, чтобы получить жилье и оклад.

Ловкая Хуанита тут же обзавелась любовником-негром, веселым офицером повстанческой армии. Шумные оргии с пением революционных песен однажды заставили мать Бласа поговорить с соседкой. Она обратила внимание Хуаниты на несоответствие ее поведения «социалистической морали», тем более что та преподавала «культуру» в университете.

Хуанита поклялась, что «больше не будет».

И тут же настрочила донос на Бласа как на гомосексуалиста в соответствующий сектор министерства внутренних дел.

Иногда, возвращаясь со студии, Блас приглашал на чашечку кофе кинооператора Мануэля Риваса, одинокого пожилого человека с женоподобными ужимками и манерной речью. Бласу было наплевать, что говорили об этом человеке на студии. Для него — начинающего «киношника» — каждая беседа с доном Маноло была открытием великого искусства живописания светом и тенью, чем и является кинооператорское дело.

Дон Маноло участвовал в съемках знаменитого голливудского фильма «Старик и море» по повести Эрнеста Хемингуэя, а незадолго до прихода Бласа на студию «Кубанакан» был ассистентом замечательного русского кинооператора Сергея Урусевского, снимавшего с не менее знаменитым режиссером Михаилом Калатозовым совместный русско-кубинский фильм.

Дон Маноло был совестливым «мариконом»: у него и в мыслях не было соблазнять пытливого парня, увлеченного своей будущей профессией. Он рассказывал ему интересные эпизоды из операторской практики, делился секретами, связанными с выбором кинопленки, аппаратуры, оптики…

Аргентинская стерва тонко учла ситуацию — начало кампании по борьбе с «буржуазными влияниями», одной из бесчисленных кампаний, имевших целью отвлечение народа от неудач новых правителей «острова полной свободы»…

Она добилась сразу двух выгод: выселила «гомосексуалиста» и его мать и завладела (не без помощи своего опекуна) второй половиной коттеджа.

— А ваша руководительница тоже живет в Мирамаре? Она ведь ответственный работник?

Дульсе Мария поморщилась.

— Да… Моя мать живет здесь. Вон ее дом. — И она указала оторопевшему Бласу на проплывавший мимо коттедж — тот самый…

— Она живет с твоим отцом?

— Жила…

— Они развелись?

Блас подумал, что его вопросы ей неприятны. Но девушка не промолчала. Ему показалось, что ей хочется быть с ним откровенной.

— Отца расстреляли…

— Прости, что я так любопытен.

— Ничего… Он был команданте… Они жили с матерью до того, как с ней произошло несчастье… Пожар, в котором она чуть не сгорела… Отец поступил благородно, женился на ней… А вот она, когда его забрали, отреклась от него… Теперь она напивается в одиночестве. Ставит пластинку с танго Карлоса Гарделя и пьет.

«Вспоминает свою Аргентину, гадина!» — зло подумал Блас.

— Дульсе Мария, я хотел бы вернуться в отель, — сказал он, искоса любуясь строгим профилем мулатки…

— Хорошо.

Остановив машину у входа в отель, она сказала:

— Я не живу с матерью. И очень бы хотела попросить тебя… Не придавай большого значения тому, что я дочь ответственного работника…

— Что ты делаешь вечером?

— Я в распоряжении вашей труппы.

— Значит, и в моем. Как бы ты посмотрела на то, чтобы поужинать со мной?

— Я бы сказала, что ты умеешь читать мысли.

После всех волнений, которые испытала Марисабель из-за козней Лили, ее отношения с Бето снова были такими, как после венчания Джоаны с Карлосом: они часто бывали вместе, один раз ходили в дискотеку.

Для того чтобы избавиться от приступов ревности к парку Чапультепек, куда коварная Лили завлекла Бето, она сама увлекла его туда. Они провели чудесный день среди детворы и пенсионеров, катались на карусели, лакомились мороженым и воздушным сахаром.

Когда они проходили мимо огромной сейбы, Бето указал на нее Марисабель и, подойдя к неохватному стволы, прислонился к нему спиной, сказав:

— Вот то самое дерево, у которого на меня напала со своими поцелуями Лили!

— Зачем мне знать это? — спросила Марисабель.

— Почему бы и тебе не сделать то же самое? — предложил «гнусный изменщик» Бето, закрыв глаза, раскрыв объятия и выпятив губы.

Она подкралась к нему и приложила к его губам два сложенных пальца, которые он поцеловал. Открыв глаза и убедившись в обмане, он хотел схватить ее, но она увернулась и бросилась бежать, что всегда — еще со времен праматери Евы — делают девушки, когда им нравится парень…

Луис Альберто не пощадил щепетильность Марисабель, позвав ее однажды в кабинет, чтобы показать «порнографические подвиги» ее подруги.

Будь дома Марианна, он бы посоветовался с ней. Скорее всего она бы не позволила ему шокировать Марисабель.

Но Луис Альберто считал по-мужски, что лучше правда, какая она ни есть, чем всевозможные дипломатические умолчания и экивоки.

Он достал одну из «умеренных» фотографий, которые олимпийская надежда Мексики — славный Сихисмундо Буэно отнял с подзатыльником у своего отпрыска и которые через посредство частного детектива Серхио Васкеса попали к Луису Альберто.

Он положил эту фотографию рядом с той, на которой Лили целовала Бето, прижав его к пресловутому невинному дереву.

— Отец! — сказала Марисабель. — Фотографию этой влюбленной парочки я уже видела. А что касается другой фотографии, то не решил ли ты воспитывать меня на примере того, что не должна делать девушка из порядочной семьи? Зачем ты мне показываешь эту гнусность?