Этот долгий этап эволюции сыграл чрезвычайно важную, ключевую роль в интеллектуальном развитии человека. Он коренным образом изменил наши отношения с временем как таковым. Для животных время – один из главных врагов. Если они относятся к категории потенциальной добычи, слишком долгое блуждание на одной территории может означать мгновенную смерть. Если это хищники, затянувшееся ожидание приведет к потере добычи. Кроме того, для тех и других время означает физический распад. Наши предки-охотники в некоторой степени обратили этот процесс вспять. Чем дольше они наблюдали за каким-либо объектом, тем глубже приникали в его суть и укрепляли связь с реальностью. Накапливая опыт, они развивали охотничьи навыки. Неустанная практика позволяла совершенствоваться в изготовлении эффективных орудий. Да, тело с годами разрушалось, но ум продолжал совершенствоваться и адаптироваться. Использование времени в таких целях – важнейший ингредиент мастерства.

Можно сказать, что этот революционный подход к времени в корне изменил человеческий разум и придал ему особое качество, или зерно, в котором заключены наши склонности и предназначение. Когда мы уделяем достаточно времени и внимания исследованию какого-либо предмета и верим, что через определенное количество месяцев или даже лет достигнем мастерства, мы работаем с зерном этого чудесного инструмента – мозга, который развивался на протяжении миллионов лет. Мы неуклонно движемся к все более высоким уровням интеллекта: видим глубже и реалистичнее; практикуемся и создаем разные вещи, используя приобретенные навыки; учимся мыслить самостоятельно; развиваем способность справляться с трудностями, не позволяя им выбить нас из колеи. И в результате этого процесса появляется Homo magister – человек-мастер.

Но если мы считаем, будто можем пропускать важные шаги на этом пути, как по волшебству получать желаемое при помощи связей, простых формул успеха или врожденных талантов, то действуем вопреки зерну, обращаем против себя свою природную силу. В таких случаях мы делаемся рабами времени: постепенно слабеем, теряем свои способности, а наша карьера заходит в тупик. Мы становимся пленниками чужих страхов и мнений. Разум уже не связывает нас с реальностью: мы отстраняемся от нее и запираемся в тесной каморке, ограниченной нашими мыслями и предубеждениями. Человек, выживание которого зависело от концентрации внимания, превращается в животное, вечно озирающееся по сторонам, постоянно отвлекающееся, неспособное не только глубоко мыслить, но и полагаться на инстинкты.

Высшая степень глупости – думать, будто за свою недолгую жизнь, всего несколько десятилетий сознательного существования, вы каким-то образом ухитритесь модифицировать конфигурацию собственного мозга при помощи технологий, приняв желаемое за действительное и перечеркнув 6 млн лет эволюции. Вы можете ненадолго отвлечься, сопротивляясь своим естественным наклонностям, заключенным в зерне, но время все равно безжалостно обнажит вашу слабость и нетерпеливость.

Спасение в том, что уникальный инструмент, который мы унаследовали, невероятно пластичен. Нашим предкам, охотникам-собирателям, удалось сделать мозг таким, каким он является сегодня, – способным обучаться, меняться, адаптироваться, не становясь при этом заложником медленного хода естественной эволюции. Мозг современного человека обладает такой же силой и пластичностью. Мы в любой момент можем изменить отношение к времени и начать работать с зерном, зная о его существовании и силе. Правильно обращаясь с таким важным элементом, как время, мы сможем избавиться от дурных привычек и пассивности и двигаться вверх по лестнице интеллекта.

Эту трансформацию можно представить как возвращение к далекому прошлому человечества, восстановление и поддержание нерушимой преемственности, связи с нашими предками – охотниками-собирателями. Все мы – их современное воплощение. Может быть, сегодня мы действуем в иной среде, но мозг, по сути, остается прежним, и его способность обучаться, адаптироваться и управлять временем универсальна и непреходяща.

Если все мы рождаемся с похожим мозгом, который обладает более или менее одинаковой для всех конфигурацией и потенциалом мастерства, почему же тогда, как показывает история, лишь весьма ограниченное количество людей добивается подлинного успеха и реализует этот потенциал? В практическом смысле это, безусловно, самый важный для нас вопрос.

В общепринятых объяснениях выдающихся достижений Моцарта или Леонардо да Винчи все сводится к природному таланту и гениальности. Чем же еще можно объяснить их невероятные, чуть ли не сверхъестественные способности и достижения, если не врожденными качествами? Однако тысячи детей проявляют исключительные способности и таланты в какой-то сфере, и тем не менее сравнительно малая их доля в итоге чего-то достигает, тогда как те, кто в юные годы ничем не блистал, зачастую добиваются гораздо большего. Следовательно, причина такого успеха не во врожденном таланте или высоком IQ.

В качестве классического примера возьмем биографии сэра Фрэнсиса Гальтона и его старшего кузена Чарльза Дарвина. Судя по всему, Гальтон был прямо-таки супергением с необычайно высоким IQ, который значительно превышал дарвиновский (мы опираемся на оценки экспертов, сделанные через много лет после изобретения методики для измерения уровня интеллекта). Гальтон, мальчик-вундеркинд, впоследствии сделал блестящую карьеру в науке, но так и не стал подлинным мастером в какой-либо области. Известно, что он, как и многие юные дарования, отличался беспокойной натурой.

А вот Дарвин по праву считается великим ученым, одним из немногих людей, навсегда изменивших наши представления о жизни и природе. Как признавал сам Дарвин, он был «самым обыкновенным мальчиком, с интеллектом даже ниже принятых стандартов… Я не умею схватывать на лету… Моя способность следовать длинной нити абстрактных рассуждений весьма ограниченна». Но все же Дарвин должен был обладать чем-то таким, чего недоставало Гальтону.

Чтобы разгадать эту тайну, обратимся к ранним годам жизни Дарвина. В детстве у него была одна всепоглощающая страсть – коллекционирование биологических образцов. Его отец, врач по профессии, желая, чтобы сын пошел по его стопам и изучал медицину, отправил сына в Эдинбургский университет. Дарвин не был расположен к медицине и оказался посредственным студентом. Тогда отец, уже не веря, что из сына выйдет толк, выбрал для него церковную карьеру. Пока Дарвин готовился к ней, он узнал от своего бывшего преподавателя, что «Бигль», корабль Королевского флота Великобритании, вскоре отправляется в кругосветное плавание и экипажу требуется натуралист для сбора образцов и их последующей отправки в Англию. Несмотря на возражения отца, Дарвин взялся за эту работу. Что-то в нем тянуло его к дальним берегам.

Внезапно страсть Дарвина к коллекционированию нашла идеальное применение. В Южной Америке он сумел собрать потрясающую коллекцию биологических образцов, а также окаменелостей и костей. Более того, он смог связать свой интерес к разнообразию жизни на планете с чем-то более масштабным – с важнейшими вопросами о происхождении видов. Он вложил в это дело все свои силы и энергию, собрав так много образцов, что в его голове начала складываться целая теория. После пятилетнего путешествия он вернулся в Англию и посвятил всю оставшуюся жизнь одной глобальной задаче – разработке теории эволюции. В процессе ему приходилось выполнять огромный объем нелегкой и монотонной работы, – например, в течение восьми лет он изучал исключительно усоногих раков, чтобы зарекомендовать себя в качестве квалифицированного биолога. Он отточил политические и социальные навыки, чтобы противостоять предрассудкам и критике, которым подвергалась его теория в викторианской Англии. На всем протяжении этого длительного процесса его поддерживала горячая любовь к своему предмету и прочная связь с ним.