К XV съезду партии национальный доход страны вырос по официальным источникам по сравнению с 1913 годом на 19 %, но современные расчеты доказывают, что на самом деле он оказался на 12–13 % ниже, а душевое производство, с учетом роста населения на 5 %, уменьшилось на 17–20 %. К 1928 году производительность труда в промышленности снизилась на 17–23 %, но зато увеличилась материалоемкость. Резко снизилась рентабельность предприятий, которая в конце 1920-х годов составляла 10,9 %, тогда как в 1913 году — 19,7 %. Получаемая прибыль была на 20 % меньше, чем до войны, а на железнодорожном транспорте даже в 2 раза меньше. Рост основных фондов в промышленности за послереволюционное десятилетие составил не более 10–13 %. В конце 1927 года СССР находился на начальном этапе индустриализации: в крупной промышленности производилось 20–25 % национального дохода страны, уровень производства промышленности в расчете на душу населения был ниже в 5–10 раз душевого производства в индустриально-развитых странах, доля городского населения составляла 18–19 %, а рабочего — 11–12 %. В СССР удельный вес всей промышленности впервые превысил продукцию сельского хозяйства только в 1930 году[1000].

Во второй половине 1920-х годов в результате многочисленных корректировок план ГОЭЛРО из практической программы перспективного научно-технического развития страны все больше превращался в символ будущего благополучия[1001].

Экономическое положение ухудшилось во второй половине 1927 года. Вследствие обострения международной обстановки, наученное недавним горьким опытом военного лихолетья население бросилось закупать впрок товары первой необходимости. В результате резервный фонд промтоваров не «дожил» до осенней хлебозаготовительной кампании. Срыв заготовок хлеба поставил под угрозу снабжение городов и армии. Скачок рыночных хлебных цен в ряде районов привел к тому, что «ножницы» цен на промышленную и сельскохозяйственную продукцию стали раздвигаться в обратную сторону в пользу аграрного сектора. Промышленность лишалась важнейшего источника накоплений. Политика нормированных цен на практике приводила к тому, что тресты увеличивали производство неходовых товаров и сокращали выпуск ходовых. Ухудшение качества товаров низких сортов, например тканей, делало их непригодными к употреблению, и население вынуждено было покупать более дорогие сорта. Пресса же подавала это как «улучшение благосостояния народа».

1927 год стал периодом резкого роста сопротивления рабочих масс «Редкому Случаю Феноменального Сумасшествия России» (возникла и такая расшифровка аббревиатуры РСФСР): уже 24 февраля в Ленинграде бастовали Трубочный, Балтийский и Патронный заводы, а также Лаферм. В тот же день на Васильевском острове состоялась рабочая демонстрация с требованиями свободы слова, печати и свободных перевыборов завкомов и Советов[1002]. «Нам масло надо, а не социализм», — единодушно заявили 6 сентября 1927 года путиловские рабочие, собравшиеся на кооперативную конференцию. Материальное положение население ухудшалось день ото дня. С мрачным видом рабочие шутили: «Говорят, отменили букву «М» — мяса нет, масла нет, мануфактуры нет, мыла нет, а ради одной фамилии — Микоян — букву «М» оставлять ни к чему». Лозунг «догнать и перегнать» для многих давно превратился в лозунг «дожить и пережить». Где злым шепотком, а где и в открытую рабочие каламбурили по поводу того, что кому дала революция: «Рабочему дала ДОКЛАД, главкам дала ОКЛАД, женам их дала КЛАД, а крестьянству дала АД»[1003].

Новая модификация курса в условиях «военной тревоги» 1927 года вызвала недовольство многих рабочих — остановки производства, ухудшение дисциплины. Однако серьезного взрыва, как в 1925 году, не произошло. Дело в том, что повышение степени эксплуатации было относительным: новые рабочие не имели критериев для сравнения, а у кадровых рабочих сработало постепенное «привыкание» к «уплотнению». Кроме того, осуществление нового курса вызвало резкое расслоение рабочих, что исключало возможность коллективных действий. Социальную энергию «оплота» Советской власти стремились перевести в производственное русло. В условиях элементарного выживания «сдельщина» рассматривалась основной массой рабочих как возможность заработать побольше. Об улучшении обработки мало кто задумывался. На замечание, что нужно исполнять так, как это требует само дело, часто отвечали: «А что же тогда мы заработаем?» Встречались случаи, когда работницы, имеющие грудных детей, не уходили по собственному желанию на полчаса раньше с работы, боясь потерять сдельный заработок.

На фоне усиливающегося недовольства новой экономической политикой набирали силу уравнительные тенденции. После длительной дискуссии между ВСНХ и профсоюзами в 1928 году была проведена тарифная реформа, которая нивелировала оплату квалифицированного и неквалифицированного труда, резко ограничила приработки, усилила ориентацию на повременную оплату за счет сдельной. При большом разнобое в тарифных ставках на различных предприятиях рабочий ориентировался не на профессиональный рост и более производительный труд, а на поиск такого предприятия, где при той же работе тарифные ставки были бы выше. А это порождало текучесть кадров[1004].

Таким образом к 1928 году объективно складывалась ситуация экономического застоя и военного бессилия. Это делало неизбежным рано или поздно внутренний социальный взрыв или поражение при первом же военном столкновении с Западом. Руководство страны, надо полагать, имело правдивую картину положения в сфере экономики, свидетельствующую о кризисном состоянии. Принятый в конце 1920-х годов курс был следствием не только авторитарных наклонностей значительной части руководства. Он был еще и актом отчаяния людей поставленных перед выбором: медленная агония или отчаянная попытка вырваться из отсталости, несмотря на возможные жертвы населения.

1926-й год стал последним благополучным нэповским годом. Со следующего года пошло быстрое ухудшение продовольственной и общей товарной ситуации в стране. Перебои с продовольствием начались еще весной 1927-го года. Причиной стали паника и нездоровый покупательский ажиотаж населения, вызванные разрывом дипломатических отношений с Великобританией, а также событиями в Китае. Правительство речами и действиями подогревало «военную тревогу», так как она прекрасно служила обоснованием необходимости ускоренной индустриализации[1005]. В течение лета продовольственные трудности постепенно охватывали всю территорию страны.

Установка на форсирование индустриализации и связанный с ней кризис хлебозаготовок 1927/28 года резко ухудшили положение на внутреннем рынке. Хлеб всегда являлся основным продуктом питания в России и в связи с начавшейся индустриализацией его расходы у государства резко возросли. Города вступили в индустриальный бум, вопреки всем расчетам быстро увеличивалась численность городского населения. Городскому населению, занятому в промышленном производстве, необходимо было гарантировать снабжение дешевым хлебом через кооперативы. Возрастали расходы хлеба и по военному ведомству. Кроме того, пытаясь стимулировать развитие отечественной сырьевой базы, правительство вело пропаганду среди крестьян в районах технических культур, чтобы они не сеяли хлеб для собственного потребления, а максимально увеличивали посевы хлопка, льна, табака и т. п.[1006] При этом правительство брало на себя обязательство дешево и вдоволь снабжать хлебом поставщиков промышленного сырья. На государственном обеспечении также находилась и сельская беднота — социальная опора партии в деревне. Также нужно было наращивать и экспорт продовольствия — основной источник валюты для импорта машин и технологий, необходимых первенцам пятилетки. Зерно же исконно являлось одной из главных статей российского экспорта.