Как ни трудно в столь горячее время оставлять фронт, все же они 16 июля вырвались и полетели в Минск.

Горем и смертью веяло от руин Минска. Но не смерть и горе, а народная радость царила здесь в этот погожий день.

Праздник проходил на большом лугу, простиравшемся по берегу Свислочи. Стоя на трибуне, с волнением смотрел Черняховский на горожан, по-праздничному одетых, с цветами в руках, на отважных партизан, двигавшихся в нескончаемых колоннах. Как ему хотелось в этих людях узнать тех, кто, рискуя жизнью, сообщал фронту ценные сведения о противнике, тех, кто громил фашистские гарнизоны, подрывал пути, пускал вражеские эшелоны под откос, захватывал мосты.

Неожиданно в этой массе людей Иван Данилович увидел бородача Рыгора Ничипоровича. Теперь это был не тот, замученный горем, забитый старик. Построевому шагал, гулко отбивая шаг, бравый и бывалый воин с винтовкой за плечом. И Черняховский замахал ему рукой. Старик в ответ сдернул с головы фуражку и что-то прокричал, и тут раздался чей-то мощный голос:

— Освободителям Минска — ура! — и загремело еще более раскатистое «ура».

— Какая великая сила, Василий Емельянович! — взволнованно прошептал Черняховский.

— Эта сила — наш резерв, — ответил Макаров. — С ней, Иван Данилович, мы будем громить фашистское логово…

— И побеждать! — добавил Черняховский.

Возвращались самолетом. Руины Минска остались далеко позади. Теперь там, внизу, широко простирались белорусские леса, еще недавно наводившие страх на врага; поблескивали своими водами речки и озера, а между ними, радуя душу, яркой желтизной спелых хлебов отливали поля.

«В какой героической борьбе с оккупантами выращен этот хлеб!» — думал Черняховский.

Впереди по курсу самолета, на пожнях излучины реки, показались косцы, — похоже, женщины да подростки. Женщины махали платками, приветствуя самолет, ребята сломя голову неслись за его тенью.

Иван Данилович, прильнув лбом к стеклу иллюминатора, тихо, про себя проговорил:

— Спасибо вам, дорогие труженики полей, и за хлеб, и за помощь Красной. Армии.

Косцы уже скрылись, а изгиб излучины все еще тянулся через поле к лесу, напоминая Черняховскому недавно пережитое.

— Что-то интересное увидели? — окликнул его Макаров, сидевший по левому борту.

— Да вот излучину речки. Идите посмотрите. Она вам что-нибудь напоминает?

Василий Емельянович подошел к правому борту и взглянул в иллюминатор. Но самолет уже летел над лесом, и речка скрылась в лесной чащобе.

— Нет, ничего не напоминает, — пожал плечами Макаров.

— А помните нашу радость — это было 8 июля, уже на новом КП, — когда мы с вами поставили на карте, на излучине реки, что километров двадцать южнее Минска, большущий черный крест?

— На Птичи? Как же, помню.

— Так вот эта излучина напомнила тот радостный день, когда генерал Мюллер сделал там, у Самохваловичей, последнюю попытку вырваться из минского «котла», но был разбит и капитулировал. Этим и закончился первый этап Белорусской операции «Багратион». В этой операции, Василий Емельянович, я, как никогда, почувствовал силу нашей партии, армии, партизан и тружеников тыла и вообще единство всего народа нашей великой страны. И это нам надо довести до каждого воина. Ведь им придется прорывать сильно укрепленные линии обороны Восточной Пруссии.

— Я тоже так думаю, — произнес в раздумье генерал Макаров. — Но не надо забывать, какую громадную роль играет наше Верховное Главнокомандование, в делах которого олицетворяется единство партии, армии и народа. По-моему, этот тезис вам следует раскрыть в сегодняшнем выступлении, когда вы будете ставить задачи на Каунасскую операцию.

— Да, — согласился Черняховский. — Но тогда надо хотя бы кратко подвести итог первого этапа операции «Багратион»… — и, обернувшись к порученцу, сидевшему за его спиной, взял у него планшет, из которого вынул блокнот, авторучку, и стал писать. — Перво-наперво, как вы сказали, — взглянув на Макарова, проговорил он, — надо отдать должное Ставке Верховного Главнокомандования и Генеральному штабу. Ведь они разработали план грандиозной по масштабу наступательной операции четырех фронтов. Разом поднялись четыре фронта и взломали «неприступную» оборону врага, а затем с помощью белорусских партизан, двумя сходящимися мощными ударами намертво окружили и разгромили стопятитысячную группировку противника во главе с генералами Траутом и Миллером. Причем взяли в этом минском «котле» пятьдесят тысяч пленных. Здорово? А это ведь почти шесть полнокровных дивизий! Но это еще не все, — Черняховский некоторое время помолчал. — В результате во фронте «прославленного» генерал-фельдмаршала Модели, «льва обороны», — усмехнулся Иван Данилович, — образовалась от Западной Двины до Припяти четырехсоткилометровая брешь и для наших фронтов и соседей открылась возможность в кратчайший срок освободить Белоруссию, затем Литву и приступить к освобождению Прибалтики и Польши. А там — вперед, на разгром логова фашизма. Каково? А пока нам надо форсировать Неман и наступать на Каунас.

Вернулись они на КП в сумерки. В. Е. Макаров направился к себе в политуправление, а И. Д. Черняховский прямо в штаб: его волновал правый фланг фронта.

— Как дела у Крылова? — поздоровавшись, спросил он генерала Покровского.

— Крылов успешно форсирует Неман. Алешин доложил, что Гитлер объявил Неман на участке Каунас — Алитус воротами в Восточную Пруссию и приказал фельдмаршалу Моделю любой ценой удержать в своих руках Неман. Сюда уже двинуты из глубины значительные резервы.

— Ясно, Александр Петрович, одно: надо срочно разобраться.

Генерал армии Черняховский всегда в большой или малой операции определял главное ее звено. Здесь, по его мнению, главным звеном был Каунас.

— Меня, Александр Петрович, страшит не крепость Каунаса, а ее форты, на которые опирается вся оборона города. Следовательно, брать его в лоб нельзя, — и он решительно провел на карте от фронтон 39-й и 5-й армий две красные стрелы, охватившие Каунас с севера и юга. Причем южную стрелу 5-й армии загнул посильнее. Этой армии он отводил главную роль в окружении и разгроме каунасской группировки. Затем, не теряя времени, связался по ВЧ с командармами и поставил перед ними задачи на всю глубину операции. А к генералу Крылову поехал сам. И там, на КП армии, они рассмотрели все то, что касалось подготовки и организации наступления.

29 июля в полдень, когда командующий в ходе сражения высмотрел у противника слабое место и решил здесь ввести танковый корпус генерала Бурдейного, вдруг зазвонил ВЧ. Трубку взял генерал Макаров и тут же протянул ее генералу Черняховскому:

— Москва. Товарищ Сталин.

— Сталин? — удивился Иван Данилович, хотя это было не впервой.

— Советское правительство наградило вас второй медалью «Золотая Звезда». Поздравляю! Желаю успеха, — проговорил И. В. Сталин и, конечно, поинтересовался, как дела под Каунасом.

Иван Данилович поблагодарил ЦК партии и правительство, коротко доложил обстановку и заверил Верховного, что Каунас будет освобожден в срок.

1 августа Каунас был полностью освобожден от немецко-фашистских захватчиков. Теперь уже ничто не могло остановить продвижение наших войск, и они настойчиво теснили противника к границе Восточной Пруссии.

Придавая выходу на границу Пруссии большое политическое значение, командующий всячески помогал ^армиям. Теперь, как бы ни был он занят, с нетерпением ждал от них добрых вестей. И вот утром 17 августа — звонок. На проводе генерал Крылов.

— Товарищ генерал армии, — восторженно докладывал он, — сегодня в семь тридцать воины 4-й роты 262-го стрелкового полка полковника Юркова дивизии генерала Бац а на Бадминовича Городовикова, возглавляемые командиром роты старшим лейтенантом Зайцевым, первыми прорвались на границу Восточной Пруссии на участке бывшей нашей пятьдесят шестой погранзаставы и под громовое «ура!» водрузили красное знамя Родины.

— Большое спасибо. Как противник?

— Мечет гром и молнии, — отвечал генерал Крылов. — Жмет изо всех сил.