* * *

Ровно в десять вечера Анна тихой тенью проскользнула мимо дворцовой стражи, загородив лицо платком, и нырнула в поджидавшую карету.

В это время Трубецкой со своими адъютантами начал ворошить вещички девицы.

Начался последний, самый страшный эпизод из светской жизни фрейлины.

Сладкие грезы

Девица, едва влезла в карету, к своему удивлению, увидала светлейшего. Тот без дальних разговоров решительно заявил:

— Я все про тебя, Анна, знаю! Ты шпионила и сочиняла подметные письма. Для кого воровство делала?

Анна стала плакать, божиться, клясться:

— Такой поклёп не в силах я снести! Ты, Александр Данилович, только ты мне люб. Твоя напраслина меня кручинит. Коли столь скверно обо мне мыслишь, так лучше мне не жить. Останови карету, я с горя в хладные воды Невы брошусь. Прощай навеки, любимый!

Меньшиков заколебался. Он уже без прежней уверенности спросил:

— А почему ты назвала меня дубом, а себя плющом тонким? Ведь таковые слова и в подметном письме есть, а письма ты знать не могла. Так?

Анна рассмеялась:

— Нет, не так. — Она погладила щеку Меньшикова. — Какой ты у меня глупый, хоть и очень красивый. Это волшебные строки из сонетов знатного старинного поэта Франции Пьера де Ронсара. Их многие знают. Не я одна. А ты, любезный мой, разве их не ведаешь?

Бегство

Далее началось самое забавное. Высадив девицу у бокового прохода во дворец. Меньшиков направился вдоль набережной Невы, на условленное с Трубецким место. Ждать долго не пришлось. Вскоре за окошком кареты раздалось конское ржанье, приглушенные голоса.

Спешившись, Трубецкой влез в темную карету. Весело проговорил:

— Фонарь зажечь надо! Хочу на твоё личико, Анна, посмотреть, как ты крутиться сейчас станешь. Фонарь зажгли. Трубецкой ахнул:

— Где девица?

Меньшиков невозмутимо ответил:

— Зачем она тебе? Анна невиновна, так я её отпустил.

Трубецкой начал дико хохотать и кататься по кожаному сиденью.

— И хо-хо, «невиновна»! А это что? — Он влез в небольшой баульчик, протянул светлейшему бумаги. — Вот черновики двух первых подметных писем и чистовое третье. Написала его, но, видать, передать по назначению не успела. И шесть тысяч рублёв, что вместе с письмами в тайном ящичке секретера лежали, да я его легко углядел и вскрыл. Ошарашенный Меньшиков изумился:

— И впрямь, бумага то китайская, та самая! И начертано искусно, как на воровских эпистолах. — С печалью проговорил: — Ах, стерва, меня чернила, «пирожником» именовала… А ещё в вечной любви клялась. До чего ж женское семя коварное, ничего святого нет.

Трубецкой озабоченно сказал:

— Поскачу её ловить. Может, у себя в комнатах сдуру задержалась?

* * *

Трубецкой заблуждался: Анна бежала из дворца, даже не заглянув к себе. Однако уже через час её схватили караульные Аничкова моста.

Похороны

В эту ночь Меньшиков глаз почти не сомкнул. Поначалу он сызнова допрашивал Анну. Та выпучивала светлые глаза и фыркала:

— Фу, сие все поклеп! Ничего не писала, ничего не ведаю…

Трубецкой уже отправил на Лазаревское кладбище четырех гвардейцев, которых возглавлял бравый капитан преображенец Сергей Богатырёв. Когда подъехала карета с жертвой, на левом берегу Черной речки возле кладбищенской ограды темнела глубокая яма.

Трубецкой сделал последнюю попытку узнать правду:

— Где, Анна, ты взяла шесть тысяч? Не передком же заработала?

Та уже изрядно трусила, но все ещё твердила:

— Я не виновата! Меньшиков брезгливо сказал:

— Засунь, Трубецкой, воровские письма ей в глотку, пусть с ними ждет второго пришествия! И свяжите по рукам и ногам.

…Когда девицу потащили к яме, она неимоверным усилием сумела выплюнуть письма и заголосила:

— Караул! Помогите! Все скажу… Это герцог Голштинский с Девиером грозили мне… чтоб докладывала… и письма тоже для них писала. По две тыщи за каждое… Простите. Христа ради, не буду!

— Бросай! — коротко распорядился Меньшиков. Он был оскорблен как никогда. — «Пирожник»!

— Ай! — вскрикнула девица, стукнувшись о дно могилы.

Трубецкой чертыхнулся, подул на ладонь:

— До крови расцарапала, блудодейка!

— На её персте, поди, крупный бриллиант! — предположил капитан Богатырёв. Златолюбива, шельма. Ну, все свободные от караула — в казарму!

Эпилог

Еще долго петербуржцы со страхом показывали место возле кладбищенской ограды и приговаривали:

«Здесь живьём была похоронена фрейлина. Сказывают, из земли три дня и три ночи шли жалостливые вздохи и стоны, а Преображенский гвардеец разгонял любопытных».

Во дворце поначалу недоумевали: куда Анна Зонеберг девалась? В потаённом месте её спальни были обнаружены золотой браслет, бриллиантовые серьги и ещё что-то принадлежавшее Екатерине. К грехам девицы прибавился ещё один воровство. А потом такие времена пришли, что стало не до пропавшей фрейлины. Эпоха была бурной, переходной.

НОЧНОЙ ГОСТЬ

Государыня Екатерина готовилась отойти ко сну. Вдруг от ужаса у неё между лопаток пробежали мурашки: она явственно услыхала, что кто-то постучал в окно опочивальни, расположенное на высоком третьем этаже. Она замерла, чутко прислушиваясь: не почудилось ли? Стук тут же отчетливо и требовательно повторился.

Государыня хотела крикнуть: «Стража, скорей сюда!» Но любопытство, свойственное всем представительницам женского пола, включая императриц, заставило её сунуть ноги в легкие сафьяновые башмачки и в одной срачнице — исподней рубахе — с серебряным подсвечником в руке осторожно приблизиться к окну.

На фоне недвижной, низкой и мутной от мороза луны она увидала такое, от чего вся враз сомлела: в окно, расписанное ледяными узорами, глядело веселое нахальное лицо молодого красавца в зелёном кафтане Семёновского полка…

Невезение

В жарко натопленной и прокуренной австерии (питейный дом), что на набережной, как раз против дворца Меньшикова, во второй день Рождества шла карточная игра.

Высокий белокурый капитан с прекрасной и открытой наружностью метал банк. Это был знаменитый на весь Петербург покоритель дамских сердец и отчаянный рубака, отличавшийся в боях со шведами и турками, с многочисленными боевыми шрамами на теле Сергей Богатырёв.

Именно он когда-то арестовал проворовавшегося в делах и зарвавшегося в отношениях с Государыней Мопса, по приказу Государя расправлялся с детоубийцей леди Гамильтон.

Принимал карты однополчанин, майор Дубинин, вечно нетрезвый и жизнерадостный человек лет сорока. Он притворно вздыхал:

— Ой, день мой настал последний! С такой картой впору в Неве топиться. Богатырёв, что ты мне кидаешь? Тоска безутешная…

Вскрыли, Дубинин расхохотался:

— Надо же, опять моя взяла…

— Чего ж ты врал, что плохо тебе сдаю? — спрашивал Богатырёв, вытряхивая из портмоне последние деньги.

— Так карта слезу любит! — веселился Дубинин. Он бросил быстрый взгляд на перстень капитана. — Играем за два червонца?

Бриллиант был редкой величины и стоил не меньше сотни. Богатырёв мгновенье колебался. Но вспомнил, что нынче проиграл месячное жалованье, а старушка мать, бывшая у него на содержании, ждала в Москве присылку денег. Решил рискнуть.

Он с трудом стянул с мизинца бриллиант и положил на сукно. Через десять минут, ехидно улыбаясь, майор Дубинин натягивал бриллиант себе на большой палец — с других он соскакивал.

Богатырёв густым голосом сказал:

— Скверный день, однако. Ныне мне положительно не везет.