Анекдот — на языке того времени — короткий рассказ о любопытном событии.

В этой книге, сразу же выдержавшей пять изданий, есть рассказ князя Ивана Трубецкого, ставшего впоследствии фельдмаршалом:

«Соковнин, не хотевший ещё дать приметить злодейский умысел, сказал: «Нет ещё!». Пётр вскочил с великой отважностью и, ударив Соковнина кулаком в лицо так, что тот упал, вскричал гневным голосом:

«Ежели тебе ещё не пора, сукин сын, так мне теперь пора».

В сию самую минуту, точно в одиннадцать часов, капитан гвардии Лопухин вошёл с вооруженными солдатами. Преступники тотчас все пали на землю, признавши себя виновными. Государь приказал им вязать друг друга. Потом обратился Государь к капитану и в первом жару дал ему пощечину, укоряя его, что он не пришел в назначенный час. Капитан вынул из кармана письменное повеление и показал его царю. Государь признался в своей ошибке, поцеловав капитана в лоб».

Как прекрасен русский первозданный язык!

Розыск

Пётр сам пытал Цыклера.

На дыбе тот оказался куда скромнее, чем за пьяным столом.

Государь усмехнулся:

— Так кто из нас царь первый? Кто воробей, а кто орёл?

— Празднословил я… — прохрипел Цыклер, висевший на дыбе с вывернутыми в суставах руками. — Всех заговорщиков назову. Ещё Ванька Милославский говорил: «Гадёныша ядовитого Петрушку придавить надо…»

Все показывали друг на друга, истязаний никто не вынес.

Лишь молодой красавец Федька Пушкин терпел дольше всех.

Выдержал он и дыбу, и битье кнутом. Но когда Емелька Свежев достал из жаркой печи раскаленные добела клещи и стал ими отламывать по кусочку ребра, то и Федька во всём повинился. Он выпил поднесенный молодым палачом Сысоем стакан водки — «облегчения тяготы ради» — и выдавил из себя:

— Цыклер, шакал скверный, подбивал: царь, дескать, упрям, живёт во всяческих утехах непотребных, казной зря трясет да творит над всеми плачевное. А бегает верхом на Кукуй к девке — один да по ночам. Его легко подстеречь и изрезать в пять ножей. К тому де сам Милославский покойный подталкивал…

* * *

Верховный суд, наряженный Государем из бояр, окольничих и палатных людей, ознакомился с доносами, уликами, показаниями, пыточными речами. Приговор его был таким: главных злодеев Цыклера и Соковнина четвертовать, Федьке Пушкину и остальным, к заговору причастным, рубить головы.

Четвертого марта 1697 года Москва увидала зрелище страшное.

Эпилог

За двенадцать лет до того, в церкви святителя Николая Столпника, что на Покровке, со всеми почестями, приличными сану первого вельможи, земле было предано тело боярина Ивана Михайловича Милославского.

Теперь родовой склеп вскрыли и из-под пола подняли на свет Божий совершенно сохранившийся в сухости дубовый гроб. Вот его то, с откинутой крышкой, и потащили двенадцать жирных горбатых свиней через всю Москву в Преображенское.

На площади солдатской слободы Преображенского пехотинцы выстроились четырехугольным каре. В ярких лучах вовсю разыгравшегося солнца весело блестели мушкеты, барабанщики выбивали искусную дробь. Казнью командовал капитан Иван Трубецкой.

Возле эшафота на сильном скакуне, нервно перебиравшим стройными ногами, восседал Пётр. Был он в темной епанче и бархатном треухе.

Облаченный в длинную, до колен, кумачовую рубаху, по помосту, тяжело скрипя досками, прохаживался Емелька Свежев. Его помощник — простоватый Сысой — терпеливо сидел на ступеньках, пахнувших смолой.

И вот раздались веселые крики черни. Минуя строй солдат, под эшафот подтащили разверстый гроб.

По крутым ступеням на помост подняли сомлевшего Цыклера.

Сысой сорвал с него одежды, подтолкнул, поставил на колени возле плахи и, цепко ухватив, растянул его правую руку. Емелька Свежев, надув свое зверское лицо, с утробным рычанием опустил топор. Цыклер изумленно выкатил глаза, увидя, как его рука брякнулась на помост. Затем Емелька отсек левую руку — с одного удара и только с трёх взмахов — мясистые ноги по самый пах.

Из кровавого обрубка хлестала густая кровь. Она лилась с эшафота и обагряла зловонный труп Милославского.

Пётр с удивлением вперился в обрубок, оставшийся от Цыклера. Тот продолжал жить: глаза вращали белками, рот широко открывался, издавая глухой стон: то ли пощады просил запоздало, то ли посылал проклятия.

Емелька взмахнул вновь — и голова брякнулась на землю, под ноги Петру. Тут же был четвертован Соковнин — свежая кровь испачкала рубаху Емельке, полилась вниз на гроб.

Емелька сбросил рубаху, обнажил широкую волосатую грудь. Пётр сделал ему знак рукой:

— Заканчивай скорей!

Он куда-то торопился.

Пушкин сам легко взбежал на эшафот, вытянул на плахе шею:

— Не тяни, Емеля! — В этот момент он почему-то вспомнил, что прошлым летом дал палачу денег на избу, когда у того сгорела старая. Удар топора прервал эти неуместные воспоминания.

Скоро закончили и с остальными.

Трупы свезли на Красную площадь, где они были брошены у рва и до самого лета распространяли мефитическое, непереносное зловоние.

Государь же, кровяня шпорами литые бока скакуна, понесся к Немецкой слободе. Почти до утра с молодой страстью терзал он в любовной истоме легкое тело белокурой бестии Анны Монс.

На прощание сказал:

— А ведь мыслил, что двумя неделями прежде с тобой простился! Ты, Анхен, меня любишь?

— Зело! — произнесла смешное русское слово и рассмеялась.

Пётр подумал о крепости чувств возлюбленной, Анхен — о грядущей счастливой судьбе, и оба ошибались.

* * *

В тот же день Пётр на полтора года покинул Россию.

ПОВЕШЕННЫЙ

Гневу Петра не было предела. Вернувшись в Москву после полутора лет отсутствия, застал он многие нестроения. Стрелецкий бунт, опустошение казны, повальное взяточничество и воровство — все это накалило Государя до предела. И вот верх наглости — обворовали самого Петра. Это переполнило чашу терпения…

Королевский подарок

На другое утро после возвращения домой, когда солнце не успело ещё подняться высоко от края земли, к Преображенскому дворцу уже подъезжали пыльные кареты, скрипучие дормезы, легкие коляски и кавалькады гарцующих верховых. Царедворцы, бояре, вельможи, люди важные и вовсе незнатные спешили поклониться своему Государю, приложиться к ручке его.

Тот принимал во вновь отделанном зале, где стены были расписаны золотыми листьями и невиданными птицами. Громадный, многоаршинный дубовый стол с резными ножками был уставлен закусками, саженными осетрами, пузатыми бутылками, серебряными чарками.

Охотно рассказывал Государь о своем путешествии, об искусных корабельных мастерах, коих встретил в Англии и Голландии, о дружбе своей с королем Августом.

— Зрите, какие чудные часы подарил он мне, механика самая точная, — лицо Государя сияло счастьем, словно он сам эти часы собрал. — Завод пружины — на два дня, внутри куранты имеются, кои на отдельном заводе и каждый час громко бьют, а точность изумительная — за месяц хода даже на минуту не сбились. Можете в руки взять…

Думные дьяки, генералы и полковники, знатные бояре с величайшей осторожностью разглядывали это золотое чудо украшенное обильно изумрудами (любимый камень Петра) и бриллиантами — ахали, цокали языками:

— Знатная штуковина, цены нет!

Брадобритие

С не меньшим изумлением знатный народ разглядывал самого Петра. Был он в парике, с тщательно бритым подбородком, упиравшимся в тонкого вязания кружевной воротничок, в изящного сукна непривычно короткий кафтан.