Докука

— Увы мне! — стенал Пётр, сидя в Преображенском дворце среди близких ему людей. — Пора в Воронеж ехать, флотилию небывалую строить, а правая нога пухнет, наступить мочи нет. Какой тут Воронеж? До ночной посуды доплестись бы! — и Пётр с Неудовольствием уставился на лекаря Поликоло, которого горячо рекомендовал Лефорт: — Почему меня скверно исцеляешь от недуга, муж ученый?

Высокий, как жердь, узкоплечий, с громадным крючковатым носом, из которого пучками торчал волос, Поликоло с апломбом произнёс:

— О великий Государь, по научном исследовании вашего недуга пришёл я к мысли, что эта болезнь есть анасакра — подкожная водянка. Какие есть признаки оной? К вечеру опухоль увеличивается, а к утру она убывает, восходя к голове. При сём жилобиение становится частым и неровным, открывается запор на низ, лицо бледнеет…

Пётр гневно раздул ноздри, лягнул здоровой ногой:

— «Жилобиение, жилобиение»! Ты, лекарь, дело говори: как недуг облегчить, ведь ночей не сплю. Иоанн Васильевич тебя давно бы сжёг, а я зело мучаюсь, тебя терплю.

Поликоло продолжал держать фасон, важно произнёс:

— Осмелюсь рекомендовать Вашему Величеству новейшее достижение науки: два раза в день следует применять кремортартар до одной унции, сладкую ртуть и летучий селитряный спирт.

В разговор встрял новый патриарх Адриян, крошечного роста муж с благостным взором и слабым голосом:

— Аз недоумеваю, свет Государь, отчего ты не ищешь спасения от болезней в сердечной молитве? Полезней всякого лекарства, — патриарх покосился на Поликоло, — съездить в Троицкую лавру и со смирением и надеждой приложиться к святым мощам. Многим помогало чудесным исцелением, поможет и тебе.

Пётр хотел было отговориться занятостью, да тут неуместно вылез Никита Зотов, в прошлом учитель Государя, а теперь думный дьяк:

— Куда же тебе. Государь, в болезни да по морозу? К тому ж на Ярославской дороге орудует шайка разбойницы Маруськи: ни солдат, ни стрельцов не боится, нападает на все богатые поезда.

Эти слова лишь подзадорили молодого Государя. Пётр округлил глаза на думного дьяка Ромодановского, жесткого, до чужой боли не чувствительного:

— Федор Юрьевич, и на тебя уже нельзя положиться? Почему попущаешь разбойникам? Уже меня, Государя, ими стращают!

Ромодановский, одернув на себе новомодный короткий кафтан и политично присев ногами, обутыми в белые чулки, отозвался:

— Посылал, батюшка, роту солдат. Так эта Маруська завела их на незамерзнувшие болота, там они все и сгинули. Но нынче же отправлю две роты преображенцев.

— Даю тебе сроку пять дён, а на шестой отправляюсь на богомолье с дарами (Адриян низко склонил голову) и с обычной свитой — шесть солдат.

Пётр всё-таки верил в целительность святых мощей, а насчет солдат соврал: про себя решил, что охрану увеличит вдвое.

«Не помешает, хотя напасть никто не рискнет!» — решил он — и ошибся.

Царский поезд

Неделю гонялся Ромодановский за разбойницей Маруськой. Солдаты пообмораживали себе щёки и носы, руки и ноги, облазили все лесные чащобы. Поймали лишь пятерых беглых крестьян, которые признались, что «сами то ж за Маруськой бегали», желая присоединиться к грозной разбойнице.

— В чужие земли небось подалась, — оправдывался Ромодановский перед царем.

Пётр страха не ведал. Усевшись в лёгкий кожаный возок, обитый изнутри мехом, взяв дюжину солдат, он понесся к лавре. За ним следовали ещё два возка. В переднем лежали щедрые пожертвования: печатные служебные книги, серебряные подсвечники, три серебряных же паникадила, дорогая посуда и приборы для новой обширной трапезной с богато расписанными сводами, распалубками и нервюрами. Вез Пётр и крупное денежное подношение. В заднем возке сидел в окружении солдат Ромодановский.

Дорога была накатистой и пустынной. Напуганные Маруськой, обыватели не отваживались пускаться в путь.

При переезде через старый мост реки Клязьмы, несколько бревен, явно подпиленных, вдруг просели. Царский возок опасно накренился, пристяжная лошадь повалилась на бок. Задний возок налетел на царский, лошади запутались в постромках. Началась заварушка, а Ромодановский, как на грех, поотстал.

Битва

Из густых зарослей кустов орешника и ольхи, засыпанных пушистым снегом, выскочили десятка три мужиков с безобразными лицами: безносые, с чёрными клеймами на щеках и лбах. Глаза их сверкали лютой жестокостью, хриплые глотки испускали дикие крики. Вооружены они были кто пищалями, а кто просто кистенями или топорами.

С обеих сторон грянули выстрелы. Снег окрасился кровью. Пока разбойники карабкались по скользкому склону, солдаты успели ружья перезарядить и прицельно выстрелить. Несколько разбойников, успевших выбраться наверх, упали замертво.

Получив мощный отпор, разбойники заколебались. Казалось, они вот-вот отступят. Вдруг с пищалью наперевес откуда-то появилась складная бабёшка в белом полушубке, звонко заорала:

— Окружай их! — Почти не целясь, навскидку, она грохнула выстрелом. Солдат, стоявший возле царского возка, повалился на снег, заливая его алой кровью.

Разбойники приободрились, вновь пошли вперёд, норовя опустить топоры на головы солдат.

Но в этот момент вылетел из-под крутого поворота поотставший было возок Ромодановского. Солдаты, его сопровождавшие, открыли меткую стрельбу. Разбойники бросились врассыпную, но никто не ушёл. Семь клеймёных мужиков были схвачены, восьмой была их предводительница — отчаянная Маруська.

Подобрали трёх убитых солдат и ещё трёх раненых. Связав пленников, побросали их на сани и повернулись вспять — в Москву. Убитых и корчившихся в предсмертных муках разбойников оставили лежать — на корм голодному зверю.

Досужие вымыслы…

Пётр, кажется, не успел проехать Крестовскую заставу, а по Москве уже говорили: обобрал русских людишек Пётр, нагреб десять возов золота и повёз их в земли немецкие. Потому как те наслали на Государя порчу и в голове у него произвели охмурение.

Маруська хотела то золото отбить и раздать беднякам, чтобы те за спасение Маруськиной души по церквам свечи возжгли. У Маруськи же была чародейская ладанка со змеиным порошком, хранящим от булата и пуль. Но во время боя, когда Маруська сто солдат положила, ладанка свалилась и разбойница сразу силу потеряла. И отвезли её, несчастную, в Разбойный приказ. А Пётр над ней потешается, лицо её свечкой жгёт.

…И правда

На другой день, приехав в Преображенский дворец, Ромодановский докладывал царю:

— Разбойники про себя рассказали, с каких рудников и заводов бежали, сколько крови пролили. — Помявшись, вздохнул: — И лишь Маруська врёт: вины де никакой за собой не ведаю и этих разбойных мужиков вижу впервые. Шла, дескать, мимо, а тут сражение приключилось. А приказчика в Останкине и впрямь косой по шее наказала, ибо честь свою девичью берегла.

Пётр усмехнулся:

— Отчаянная, да только ты, дьяк, небось, розыск плохо вёл.

— Нет, батюшка, допрашивал по всей строгости. Емелька Свежев и плетью её ласкал, и каленым веником по персям гладил. Да чего там: разбойные людишки сами на неё показывают, а она — ни в какую. Не баба — кремень.

Дерзкие речи

В тот же день, тяжело ступая на раздутую ногу, которая при каждом шаге вызывала острую боль, Пётр появился в пыточной камере Разбойного приказа. Под низкими сводами пахло сыростью и свежей кровью. За столом сидели бояре и мокрый от пота Ромодановский. На торце приютился дьяк, который при свете сильно трещавшей и коптившей сальной свечи писал протоколы. Жарко полыхала печь, из которой торчали концы клещей для ломки ребер. У противоположной стены — дыба и пыточный станок.

Прямо на полу распластались семь разбойников в одних нижних рубахах, густо перемазанных кровью. Они с трудом подняли головы, мутным взором уставившись на Государя.