6

Риз Спиндрифт не знает ни страха, ни лишений. Имея состояние свыше четырнадцати миллиардов долларов и талант к обману, он никогда не допускал мысли, что однажды ему придётся отвечать за хоть что-то из того, что он сделал. У него есть друзья на самых верхах — мужчины и женщины, совершавшие фантастические, упоительные преступления, за которые их никогда не наказывали. Более того — их никогда даже не обвиняли. Это новый век, не похожий ни на один прежний; кастовая система действует здесь с большей властью, чем где бы то ни было и когда бы то ни было в истории. И он принадлежит к высшей касте — вне ответственности и вне наказания.

Он жертвовал огромные суммы движению, которое они называют «Единственное решение», потому что верит в его цели. Приятно верить во что-то, что принесёт пользу лучшим и умнейшим, сохраняя для их разумного использования ресурсы, из которых можно построить славное будущее — то, на что hoi polloi никогда не способны. Он не понимал, что это может поставить его под угрозу. В конце концов, он ведь не взрывает мосты и не убивает собственными руками ради политических целей; для него это была всего лишь диванная революция.

Он всё ещё отказывается верить, даже после того как они увезли труп адвоката. Помимо «Единственного решения», он верит и в силу стремительно развивающихся технологий — в то, что скоро они позволят значительно продлить человеческую жизнь, по крайней мере тем, у кого достаточно денег, чтобы купить себе несколько столетий жизни без старения. Быть убитым за год, за два, за три до того, как достигнешь полувечности, — немыслимо и так несправедливо.

Эйнсли Шепард ему незнакома, но это не удивляет. Творцов «Единственного решения» много, и они работают в ячейках, которые напрямую не взаимодействуют. Ей чуть за тридцать. Даже сейчас, в своём бедственном положении, Риз находит возбуждающим зрелище женщины, которую стянули за лодыжки и запястья.

Крупный мужчина, устроивший всё это, переводит внимание на Эйнсли.

— Эта страна и хорошие люди в ней сделали тебя богатой ещё до того, как ты вышла из двадцатилетних, — и ты хочешь отплатить им, открывая лагеря перевоспитания, лагеря уничтожения.

Она отвечает ему такой сочной вереницей ругательств и матерщины, какую Риз никто не слышал — по крайней мере от женщины, на которой вся одежда на месте. Её рычащая непристойность и ярость заставляют его гордиться тем, что он в одном движении с ней, хотя его личный стиль куда осторожнее и тактичнее, так что подобные вспышки ему не свойственны.

— Сломать самодовольный экземпляр вроде тебя можно бесчисленными способами, — говорит крупный мужчина. — От обычных инструментов пытки до того, чтобы привести сюда тридцать парней, сорвать с тебя одежду и пустить по кругу — до завтра или послезавтра, пока ты не начнёшь предпочитать смерть собственному отражению. Но на всё это нужно время. А я нетерпелив. Я также не доверяю эффективности наркотиков — так называемых сывороток правды, — когда такие, как ты, изначально не отличают правду от лжи. Поэтому я расскажу тебе про червя-штопора, а потом покажу небольшой фильм.

Мужчина по имени Варнер подкатывает тележку, на которой стоит компьютер HP с большим экраном. Тянущийся шнур намекает, что в заброшенном складе всё ещё есть электричество.

— Червь-штопор, — говорит их мучитель, — это круглый червь, нематода, родственник анкилостомы, но встречается только в бразильских джунглях. Когда личинки анкилостомы соприкасаются с голой кожей, они проникают внутрь и по венам попадают в лёгкие. Из лёгких личинки поднимаются по бронхиальному дереву к горлу и заглатываются. Они спускаются в тонкий кишечник, где прикрепляются к стенке крошечными зубами, а затем откладывают яйца. Раны на кишечной стенке кровоточат, вызывая анемию.

Помимо секса Риз всегда считал биологию предметом тревожным. Мясистые внутренние системы организма со всей слизью, кислотами и вязкими выделениями отвратительны. Мысль о червях, которые могут жить в человеке, заставляет его побледнеть; ему кажется, будто желудок скользит внутри живота.

Варнер загрузил компьютер. Он вставляет DVD. На экране появляется червь — сплошной рот на одном конце, с шестью острыми маленькими крючкообразными выступами.

— Это анкилостома, — говорит их мучитель. — А это… — он делает паузу для эффекта, экран на мгновение пустеет, — …червь-штопор.

Второй червь похож на первого, но зубов у него на два больше. И ещё — ряд более мелких, более острых выступов, словно шипов, спиралью опоясывает всю длину его мерзкого, скрученного тела, будто созданного для яростного извивания.

— Личинки червя-штопора проникают в кожу тем же способом и путешествуют по венам, — говорит крупный мужчина, — но эти маленькие дьяволы честолюбивы и не удовлетворяются тем, чтобы жить лишь в нижней среде вроде кишечника. Они находят путь в артерии и в большинство ваших органов. Они прикрепляются и вырастают в червей — и вот тут становится особенно интересно.

Экран показывает обмякшего мужчину, привязанного к креслу — примерно такому же, как те, к которым сейчас притянуты Риз и Эйнсли. На нём мягкая серая форма, возможно тюремная. Когда появляется звук, слышны его стоны и бормотание слов, которые не складываются ни во что связное. Похоже, он в бреду и испытывает сильные мучения.

— Анкилостомы — паразиты, которые уважают хозяина, — а червь-штопор радикален и стремится только к разрушению. Он откладывает яиц в двенадцать раз больше, чем анкилостома. Когда яйца вылупляются через несколько дней, новая буря личинок проносится по венам и артериям, прикрепляясь ко всему — от мозга до почек, — и этот жизненный цикл повторяется снова и снова, пока…

Фильм переходит в режим таймлапса. Пленника в сером зафиксировали так, чтобы голова не опускалась. Первой шевелящейся ордой наполняются его молочно-белые глаза — и после того как она выплёскивается из глазниц, она начинает хлестать и из других отверстий в голове — и, вероятно, ещё откуда-то. Жалкое хриплое завывание и давящиеся звуки не кажутся человеческими.

Когда таймлапс снова начинается с начала, появляется третий мужчина с другой тележкой и ставит её перед Эйнсли Шепард. На белой ткани разложены фольгированные пакетики с антисептическими салфетками, жгуты из резиновой трубки, два гиподермических шприца и две большие ампулы мутноватой жидкости.

— Ты можешь согласиться на долгий допрос под полиграфом — два-три дня, — или получить инъекцию живых личинок червя-штопора прямо в крупную вену.

Эйнсли содрогается так сильно, что у неё щёлкают зубы. Если она и пытается снова собрать богатую вереницу ругательств, как прежде, слова ей отказывают.

Хозяин червей поднимает лавальер, который раньше бросил на пол. Минуту или около того он молча смотрит на трискелион. Потом подносит его к лицу Эйнсли Шепард и спрашивает:

— Что это?

Она колеблется, но достаточно дерзка, чтобы ответить:

— Украшение.

— Что значит для тебя этот символ?

— Он красивый. Я люблю красивые вещи.

— Как ты его называешь?

— Медальон Славы. А вы как его называете?

— Из «Сияющей дороги», — говорит он.

— Да. Видеоигра. Обожаю эту игру. Подозреваю, для вас она слишком сложна интеллектуально.

Риз восхищается презрением, сочащимся из её ответов, но бравада не скрывает дрожь, которую она не в силах контролировать.

— «Сияющая дорога» — тонкий инструмент индоктринации, — вероятно, один из многих, которые ты и твои друзья внедрили в культуру.

— Это видеоигра, мудак.

— Она может быть и игрой, и индоктринацией — тихо подготавливая почву. Для революционера всё — оружие: игры, искусство, песни, слова.

Она косится туда, где сидел Бекман.

— Это вы стреляете в невиновных.

Положив лавальер на тележку рядом со шприцами, он говорит:

— А ты — трусиха, какая ты есть, — подталкиваешь других делать это за тебя.

На Эйнсли прекрасная блузка, дорогая шёлковая вещь — вероятно, за шесть-семь сотен долларов, а то и за тысячу; примерно такое могла бы носить мать Риза. Хозяин червей — неотёсанная скотина — хватает её за правый рукав и, ни секунды не заботясь о качестве ткани, дёргает раз, другой — и вырывает рукав из плечевого шва. Рука обнажается; стяжка на ней развернута нижней стороной вверх, чтобы дать доступ к вене в локтевом сгибе.