Он надеется, что этот миг наступит не слишком скоро: ему ещё так много романов надо прочитать, и очень хочется перечитать всё творчество Дональда Уэстлейка.

Он как раз в середине второго прочтения «Шпиона в мази», когда слышит негромко отдающиеся эхом голоса шепчущихся женщин.

10

Когда-то была девочка — женщина и девочка; Безымянный уверен в этом: мать и её дочь, доверившиеся ему, а он их подвёл. Это не воспоминание, пробившееся сквозь амнезию, не что-то настолько ясное, но словно крупица мрачного знания, которое он носит в генах, его личный первородный грех, преследующий его годами. Вот почему нынешняя ситуация выжала из него тонкий, холодный пот.

Следуя по пятам за тремя мужчинами со светом, он держится ближе к витринам вдоль заваленного мусором променада, пользуясь углублёнными входами и рядами теней, чтобы оставаться как можно незаметнее на случай, если кто-нибудь из них оглянется. Дойдя до сухого фонтана, они смотрят в обе стороны по пересекающему променаду, затем сворачивают направо и исчезают из виду — в другую улицу магазинов. Он осторожно подходит к углу и встаёт, прижавшись спиной к стене, прислушиваясь, как их мягкие шаги удаляются.

Высунув голову, чтобы посмотреть им вслед, он видит, как один из них открывает дверь. Помедлив, они выходят из коридора, унося с собой свет телефонов, и тихо притворяют дверь.

Во внезапной темноте внутренний взгляд Безымянного наполняется светом фонаря, и это видение — тоже монтаж — повторяет выстрел из прежнего предчувствия: кровь, брызнувшая на выкрашенную в белое бетонную стену; сияющую девочку снова бьют по щеке, толкают назад и швыряют на матрас; женщину, мать, бросают на окровавленную стену; мужчина с глазами цвета выцветшего денима и щетиной на щеках рвёт на матери блузку; другой мужчина — чёрные волосы зачёсаны назад сверху и коротко острижены по бокам, глаза серые, как отточенная сталь, — говорит: «Вы обе наши, прямо здесь, прямо сейчас».

Свет газового фонаря гаснет, как задутый свечной огонёк, и в голове у него темнее, чем в молле, где он стоит. Дрожа, он вынимает телефон из внутреннего кармана пиджака. Включив фонарик, он торопится к двери, через которую исчезли трое мужчин. Прикладывает к ней ухо, прислушивается, но с той стороны — ни звука. Он кладёт телефон на пол, чтобы свет бил вверх, распахивает дверь и, переступая порог, берёт пистолет двуручным хватом. Этого света едва хватает, чтобы увидеть: на площадке никого нет и на тёмных ступенях дальше — тоже. Снизу не поднимается никакого света, значит, они уже покинули лестничную клетку.

Подняв телефон и осторожно прикрыв за собой дверь, он видит, что площадку и ступени ковром покрывает тонкая пыль. По наложившемуся рисунку множества следов ясно: здесь проходили не только мужчины, но и ребёнок — и, вероятно, женщина.

Чутьё подсказывает: насилие, которое он предвидел, случится уже через считанные минуты. Он спускается вниз с меньшей осторожностью, чем ему хотелось бы.

11

Время Мичема и Докермена пришло — как они и надеялись, что оно придёт. Терпение — их главная добродетель. По правде говоря, это их единственная добродетель, и они первыми готовы это признать; хотя их терпение скорее похоже на терпение волков, залёгших в засаде, чем на терпение монаха, который ждёт знака от Всевышнего.

Лестница уходит вниз — туда, где, должно быть, были офисы, кладовые, погрузочные доки, куда доставляли товары, и гараж для сотрудников молла. Билл Мичем клянётся, что чует девчонку и её мать, и запах у них хороший — спелый, самый что ни на есть подходящий.

Годами бродя во сне, Мичем и Брайан Докермен теперь проснулись. Благодаря ферме марихуаны в Ретрите они могут ловить бесплатный кайф когда угодно, а секс здесь доступен, как воздух, — с разными женщинами, достаточно хорошими, потому что у Тэннера Себастьяна высокие критерии отбора. Никто не делает тяжёлой работы — если, конечно, вы не считаете работой оформление пособия по инвалидности и прочих выплат под двумя-тремя именами. И риска в этом тоже нет, потому что у Себастьяна есть система, которая оставляет бестолковых бюрократов слепыми к правде. Да, Себастьян забирает восемьдесят процентов каждой выплаты, но следит за тем, чтобы никто ни в чём не нуждался. Никому не нужно думать о будущем — да и вообще ни о чём, если не хочется, а в основном им не хочется. Мичем и Докермен могли бы так и продолжать бродить во сне, если бы Себастьян не совершил ошибку, которая их разбудила.

Наставник Наставников имеет право первого выбора: каких сестёр он хочет в невесты. Это никогда не раздражало Мичема или Докермена настолько, чтобы они роптали, но изменение брачных правил их взбесило.

Люди за пределами Ретрита — скучные, ходящие по струнке и считающие себя лучше Мичема, — говорят, что у него болезнь, но он отвергает этот диагноз. По его мнению, это даже не слабость, как выражаются некоторые. Просто вкус у него тоньше, чем у тех, кто ходит по струнке и не понимает, чего лишается. Ему нравятся женщины как можно моложе — настолько, насколько удаётся, и несколько таких у него было; поэтому он и оказался в бегах и в Ретрите, где его никто не найдёт. Самая юная, какая у него была в Ретрите, — шестнадцатилетняя, потому что до Астерии там не было никого моложе, так что приходилось довольствоваться тем, что есть. Он и Брайан разговаривают о прошлом — о том, что у них когда-то было и что они делали, — потому что вкусы у них совпадают. Разговоры — не то же самое, что дело, но это хоть что-то.

Потом появляется Иви с девчонкой, и видеть такую нежность каждый день, не имея возможности хоть немного её испортить, — пытка. Но с первого дня всем ясно: Иви и Астерия — запретный плод, и любой, кто сделает неверный шаг, может оказаться в cloaca maxima на территории — в очень глубокой выгребной яме, куда, как подозревают, исчезли несколько смутьянов, хотя наверняка никто не знает. Кроме Мичема и Докермена, братья и сёстры сходятся на том, что ребёнок — табу. Они предполагают, что мать неприкосновенна, потому что в конце концов Себастьян приведёт Иви в свою постель.

Потом брачные правила меняются — и меняется порядок всего, что происходит: будто Себастьян тут ни при чём, будто сама идея перемен спонтанно возникла у сестёр. Большинство в Ретрите особо об этом не думает: все здесь свободнее, чем дураки снаружи, есть травка — и не только травка, есть секс, и нет причин беспокоиться о будущем. Но Мичем и Докермен много думают о новом правиле, потому что видели, как Себастьян смотрит на девчонку, не подавая вида, что смотрит. Их бесит то, что им теперь говорят: можно брать невесту с четырнадцати, — но, кроме Астерии, в Ретрите нет ни одной девочки моложе шестнадцати, так что единственное изменение, которое хоть что-то значит, — то, что даёт Наставнику Наставников двенадцатилетнюю невесту.

Похоже, Себастьян считает Иви тупой. Она странная, но не тупая. Она словно достаточно умна, чтобы выучить всё, что захочет, — но в её голове есть целый мир вещей, которых ей просто не нужно. И если Иви чуть запоздала понять, что означают перемены в брачных правилах, — а она не запоздала, — то Астерия достаточно сообразительна, чтобы увидеть, к чему всё идёт, ещё до того, как это случилось.

Целый год, каждый день мучимый присутствием девчонки, Билл Мичем чувствовал себя так, как, по его представлению, должен чувствовать себя художник, если его лишить кистей и красок, отнять выход его творческой силы; а Докермен говорит, что чувствует себя как концертный пианист, которому отрезали пальцы, хотя Мичем не понимает, кто бы стал отрезать пианисту пальцы и зачем. Они сходятся на том, что это неправильно — так искушать их, мучить без надежды на облегчение, и с каждым днём они ощущают себя всё более обиженными, пока в них не лопнет что-то окончательно. Когда это произойдёт, Себастьян и не попытается их понять, не проявит ни капли милосердия, и несправедливость, которую они испытают, будет подобна той, что испытывают многие в эту нетерпимую эпоху, — возможно, включая короткий заплыв в подземном озере удушающих нечистот.