Он думает: не оставил ли он кого-то в прежней жизни — если там вообще был кто-то.

Голос на записи кажется ему знакомым, но он не может знать, где и когда слышал его раньше.

Он не убивает; он исполняет приговор, и те, кого он лишает жизни, заслужили смерть. И всё же эта работа истощает его. Возможно, Туз прав: так не может продолжаться бесконечно.

Если амнезию удастся снять — допустим, это вообще возможно, — быть может, исчезнет и его особое чувство времени. Быть может, он больше не сможет спать так глубоко — и без сновидений. Быть может, прекратятся ясновидческие видения. Вполне возможно, что все эти дары каким-то образом — часть пакета амнезии.

Приняв душ и переодевшись, он ужинает в ресторане при курорте. Официантке он оставляет триста долларов чаевых.

Проходя через вестибюль и возвращаясь в свой люкс, он встречает свежелицего беллбоя, Лэнни, который поднимал его багаж.

— Вам по душе ваши апартаменты, мистер Рочестер?

Ранее он дал этому парню сто долларов. Теперь отвечает:

— Всё отлично, всё идеально. Можно вас спросить?

— Конечно. Чем могу помочь?

— Гипотетически: допустим, ты ясновидящий. Тебе приходят видения великой катастрофы, ты знаешь, что она случится, думаешь, что должен как-то её остановить, но подозреваешь, что погибнешь в процессе.

Лэнни молод и наивен, настолько, что способен разглядеть вечную любовь в избытке роз и гламур — в выгоревшем незнакомце.

— Слушайте, а вы писатель, мистер Рочестер? Кино снимаете или что-то такое?

— Что-то такое, — говорит Безымянный.

— Вы знакомы с Марго Робби?

— Главный вопрос, — говорит Безымянный, — вот какой: ты бы хотел, чтобы с тебя сняли ясновидение? Ты бы хотел перестать видеть этот надвигающийся ужас?

Лэнни хмурится.

— Ну… чтобы, типа, не иметь никакой ответственности и не пытаться что-то сделать?

— Может, оно настолько велико, что ты думаешь: всё равно не остановишь, погибнешь впустую, а катастрофа неизбежна.

Лэнни, кивая с важным видом, говорит:

— Типичный кризис уверенности в себе. Даже у Супермена такое бывает время от времени, а у Бэтмена — почти всегда. Но ваш парень — ваш герой, кто бы он ни был, — если он не сможет преодолеть этот кризис уверенности, значит, у вас нет истории.

— История всё равно есть, — возражает Безымянный. — Просто другая.

Нахмурившись ещё сильнее, Лэнни говорит:

— Может, не та, которую я бы хотел посмотреть. Я никогда не снимал кино и никогда не буду. Но вам, мистер Рочестер, нужен герой типа Дензела Вашингтона: который проходит через кризис уверенности и надирает всем задницы. Вот тогда у вас получается настоящая история.

Снова оказавшись в гостиной своего люкса, Безымянный сидит со смартфоном в руке и почти полчаса смотрит на него, прежде чем набрать номер, который дал Туз.

Голос на другом конце — мужской:

— Алло?

— Это я, — говорит Безымянный.

— Да, я знаю. Рад, что вы позвонили.

— Я сам ещё не уверен, зачем. Может, чтобы сказать: по-моему, Туз нарушил протоколы — рассказал мне о моей первой собаке.

— Нарушать протоколы — прерогатива Туза.

— И ещё есть имена, которые мне в последнее время давали. Оливер Барретт, персонаж из «Истории любви». Максим де Винтер из «Ребекки». А Шон Торнтон — тоже будто откуда-то, только я не знаю откуда.

— Это имя персонажа Джона Уэйна в «Тихом человеке». Туз любит этот фильм.

— Все эти розы . . .

— Если я должен объяснить всё это и ваши варианты, это нужно делать лицом к лицу.

— Туз планирует эти миссии, верно?

— Да, — подтверждает собеседник. — В основном — блестяще.

— В последних двух миссиях были проблемы, ошибки. У Туза какие-то… сложности? Туз…

Собеседник молчит.

Безымянный давит:

— Туз сдаёт?

— Это слишком странно, чтобы говорить по телефону. Слишком странно — и слишком эмоционально. Я могу быть в Скоттсдейле утром.

В памяти отзывается голос беллбоя: Типичный кризис уверенности в себе. Даже у Супермена такое бывает время от времени, а у Бэтмена — почти всегда.

После паузы Безымянный говорит:

— Не завтра. Мне нужно время подумать.

— Если не завтра, то когда?

— Послезавтра.

— Я буду, — говорит собеседник и обрывает связь.

Безымянный откладывает телефон и встаёт с кресла — и тут же понимает, что не знает, куда идти. Что делать. Зачем.

В далёком Канзасе всех страдающих собак к этому времени уже вывезли из разводных сараев. Тех, кто был слишком болен, чтобы выздороветь, мягко провели в последний сон; остальных распределили по спасательным организациям, и им предстоит долгий путь к физическому и душевному восстановлению.

В мотеле Sleepytime Inn на техасском Панхэндле, где на входной двери висит рождественский венок, офис, конечно, уже закрыт на вечер. Ллойд, Холли и Кейли Хармони — в своём уютном доме за мотелем, наготове, если понадобятся.

В ресторане через шоссе, где карнизы светятся красно-зелёными рождественскими огнями, официантка Элдора, без сомнения, всё ещё обслуживает посетителей — каждый из них друг или сосед.

И вот теперь Безымянный наконец двигается. Он выходит на балкон, примыкающий к гостиной люкса. Внизу, на впечатляющем пространстве, огни Скоттсдейла и Большого Финикса — свидетельство человеческих усилий и изобретательности, свидетельство гражданского общества, которое возможно лишь там, где есть свобода. В этом мерцающем море сотни тысяч людей ищут счастья — в той мере, в какой худшие среди них позволяют им это делать.

Сейчас 17 декабря. До Рождества восемь дней.

Из кармана спортивного пиджака он достаёт лавальер с эмалевым медальоном. В стиснутом кулаке эта вещь будто шевелится, словно насекомое, словно князь мира сего жив — в трикселионе.

Сколько ещё времени пройдёт, прежде чем погаснут огни под ним и огни по всей этой легендарной стране, прежде чем счастье станет наказуемым преступлением против нового порядка?

Свет весом, тьма невесома

1

Между маленькими, затерянными городками шоссе в этот час почти пусто, и земля держится за темноту, несмотря на луну, так, словно больше никогда не узнает дневного света. Это одно из тех безлюдных мест, где люди исчезают и, возможно, их даже уносят существа с другой планеты — ради какой-нибудь мерзкой цели. Иви Мари Эймс верит в НЛО, хотя сейчас её меньше всего беспокоит возможность, что её похитят инопланетяне.

За свои тридцать лет Иви не раз убеждалась, что от судьбы не убежать, однако, сбегая из Нью-Мексико, она позволяет себе надеяться: впереди — новая и лучшая жизнь, где, может быть, она устроится поваром — она хорошо готовит; так говорили все в Ретрите, — или бухгалтером, кем она была в Ретрите, или даже манекенщицей, потому что она всё ещё хорошо выглядит, правда хорошо, хотя родила в шестнадцать и пережила куда больше, чем ей полагалось бы.

Час за часом окрестные земли становятся менее пустынными, менее суровыми, и, когда она пересекает границу Аризоны, городки уже не так далеко друг от друга, как в Нью-Мексико.

Её цель — Лас-Вегас, потому что она знает: в Вегасе есть человек с сердцем на месте, этот правильный парень, который помогает тем, кто увяз в таких штуках, как Ретрит, и не знает, как вернуться в настоящую жизнь. До Невады за одну ночь она не доберётся, но после шести часов в дороге уже приближается к Финиксу.

Астерия спит на пассажирском сиденье, отражение матери, совсем не похожая на отца, и это чертовски хорошо. Девочке почти двенадцать, и имя ей подходит. В греческой мифологии Астерия была божеством, всеобщей матерью. Греческое слово aster означает «звезда», и эта девочка выглядит как звезда. Попади она к настоящему кастинг-агенту, завтра же снялась бы в кино. Иви предпочла бы быть той, кто их содержит, но не возражала бы, если бы Астерия стала знаменитой и получила «Оскар», а единственной работой Иви было бы повсюду сопровождать девочку, оберегая её от тех голливудских типов, которые не способны держать штаны застёгнутыми.