Словно предчувствуя, что скоро мужчины, которые наказывают их, больше не будут иметь над ними власти, собаки в клетках начинают выражать свою муку — нытьём и жалобным поскуливанием, за которые раньше им доставалось бы тычком острым прутом или разрядом тазера. Постепенно поднимающийся хор отчаяния и тревоги вызывает у Безымянного озноб, который пробегает по всей длине позвоночника и звенит натянутой проволокой в крови. Сердце у него колотится не от страха — от ярости и отвращения.
— Сколько? — требует он у Бентона, подавляя желание исполнить обещанный выстрел в пах.
— Сколько чего?
— Не води меня за нос, кусок дерьма. Сколько убийств по заказу вы сделали?
Холодный пот стекает по Бентону в этом прохладном сарае.
— Не знаю. Я не считаю. Это же не бейсбол. Мне это не нравится. Это просто бизнес.
Пока собаки плачут, молчание Безымянного становится угрозой. Он берёт пистолет двумя руками.
Бентон торопливо заговорил, голос дрожит:
— Восемь в год, может, десять, никогда больше двенадцати. Двенадцать — это был необычно жаркий год.
— Сколько вам платят за эту… услугу?
— По-разному. Зависит от того, чего они хотят, насколько трудно будет схватить цель, насколько она важна — он или она, и хотят ли они чего-то ещё, кроме того чтобы человек просто… ну, исчез.
Наконец Бентон, кажется, понимает, что земляной пол сарая, на котором он лежит, — по сути натянутый канат и что он теряет равновесие. Спасают его только откровения, и теперь они хлещут из него так, как правда редко льётся из человека.
— По дешёвке — это типа сто пятьдесят тысяч, по верхней планке — до полумиллиона, до семисот тысяч за сложные похищения, в среднем, может, четыреста. Но, понимаешь, цели во многих случаях заметные, операции очень тонкие, а те, кто за это платит, — самые богатые люди на свете, у них карманы бездонные, они заплатят сколько угодно, лишь бы получить то, что хотят. Так что не будь меня — был бы кто-то другой.
— Сколько лет ты этим занимаешься?
— Пять… почти пять. В феврале будет пять.
— Ты всё это унаследовал. Твой дядя был в том же бизнесе?
— Нет. Не он. Только подсолнухи и собаки. Воображения у него не было.
— Тебе было мало собак. Мало денег. Мало страданий. Тебя заводят чужие страдания, да?
— Эй, нет, ты о чём? Слушай, если не я — так кто-то другой. Ты же знаешь, что это правда. Где есть спрос, там всегда будет предложение. Так устроен мир. Не только я — мир.
Собаки плачут и плачут — сирые и оставленные, не знавшие иной жизни, кроме заточения и муки, — оплакивая не только свою боль, но и человеческую, словно невинные ангелы, скорбящие о порче мира, который такие, как Бентон, превратили бы в бесконечную череду трупных ям.
Джентльмен-фермер дерзает надеяться, что в долгом молчании и колебании Безымянного проявилась конечная слабость. Он собирается с духом и с ноткой вызова спрашивает:
— Ты из какой конторы? Из какого агентства? Ты вообще кто — коп?
Собаки плачут.
ФБР придётся сообщить, но Безымянный не может им позвонить. Трое мужчин мертвы. Неважно, заслужили они смерти или нет, — он убил их. Самосудники действуют на горячей эмоции, часто без всех фактов, желая мести. Благодаря работе Туза Бубен и собственным находкам Безымянный располагает фактами; ему нужна только правда, не месть. Он не самосудник, но власти назовут его именно так. Бюро придётся анонимно подсказать, и это будет задачей Туза.
Собаки плачут, и этот плач звенит в его крови, в костях.
— Где значок? — требует Бентон. — Ты по какому закону?
— По тому, который важнее всего, — по естественному закону, по закону, что лежит в основе вселенной. Но ты ничего об этом не знаешь.
Несмотря на крайность момента, Бентон всё равно видит мир только сквозь тёмное стекло своей привычной оптики. На лице у него появляется хитрость, уверенность, что здесь произошло досадное недоразумение между людьми одной породы. Он говорит:
— А, так я тебя знаю. Ты такой же, как я. Ты просто ищешь кусок чего-то большого — свою долю, то, что ты заслужил, потому что у тебя есть воля взять это самому. Мы в одной лодке.
От края до края длинного сарая собаки плачут всё громче, и их плач — не только их собственный: это плач всех собак за всю историю, скорбящих не только о своей боли, но и о насилии, совершённом над хозяевами, которые их любили.
Что-то похожее на хриплый всхлип вырывается у Безымянного, и он стреляет в Люциуса Бентона — раз, другой и ещё раз.
10
Это будет легко. Мой рождественский подарок тебе.
Небо низко нависло, и поднимается ветер. Скоро пойдёт снег, и тёмная земля исчезнет под безупречным белым покровом.
Безымянный ведёт Cadillac Escalade Бентона от разводных сараев к нарядному фермерскому дому с глубокой верандой.
Арендованный Ford Explorer стоит там, где он его оставил.
Бентон не женат. Детей у него нет. Двух других участников его схемы убийств на заказ на участке быть не должно; будь они здесь, их бы выманила наружу стрельба.
Дом в его распоряжении: можно обыскать. Он не торопится, ищет сам не зная что.
В библиотеке на полках нет книг — вместо них коллекция из двадцати двух старинных самурайских мечей, с затейливо украшенными рукоятями и клинками, покрытыми тонкой гравировкой.
Кабинет не хранит тайн. Гостиная выглядит так же, как тогда, когда он встречался здесь с Бентоном и Бёрром. Столовая и большая кухня не предлагают ничего интересного.
Гардеробная в главной спальне огромна. Бентон был щёголем. У него хватило бы костюмов, чтобы снабдить мужской магазин.
Неглубокие шкатулки для украшений выдают с полдюжины дорогих часов, множество цепочек и булавок для галстука, двадцать пар запонок и немало недешёвых колец. Среди всего этого особенно цепляет взгляд одна вещь — лавальер: прочная серебряная цепочка с круглым медальоном примерно в полтора дюйма диаметром. Если бы Бентон был религиозен, там мог бы быть крест или распятие. Но это искусно выполненное эмалевое украшение, вплавленное в серебряную оправу: по краю — чёрное, в центре — белый круг, а между ними три красных спицы, образующие колесо.
Ожидая увидеть на обороте гравировку — название организации или краткий девиз, обозначающий идеологию тех, кто избрал трикселион своим символом, — он переворачивает медальон, но обратная сторона пуста.
Безымянный и так задержался слишком надолго. После этой находки ему хотелось бы пройтись по дому снова, более тщательно, но он не смеет медлить.
Лавальер, который он прячет в карман, заставляет его вернуться в кабинет на первом этаже. По стационарному телефону он узнаёт номер окружной службы по защите животных и сообщает о больных и голодающих племенных собаках. Затем, пользуясь смартфоном для миссий, он отправляет Тузу Бубен зашифрованное сообщение: 4 МЕРТВЫ. ЭТО БОЛЬШЕ, ЧЕМ МЫ ДУМАЛИ. ПОЛНЫЙ ОТЧЁТ ПОЗЖЕ. НУЖНО ВСТРЕТИТЬСЯ С КУРЬЕРОМ В КОЛОРАДО-СПРИНГС СЕГОДНЯ НОЧЬЮ. После этого он отключает компьютер Люциуса Бентона и выносит его к Explorer, рассчитывая, что на жёстком диске найдётся что-то, связанное с лавальером-трикселионом.
По той же причине он забирает из Escalade смартфон Бентона — он лежит в подстаканнике между передними сиденьями.
Когда он уезжает с фермы, начинает идти снег, но в нём нет ни чистоты, ни зимнего блеска. Виновата не природа — виноват он сам: события выгравировали в его сознании настроение, в котором нет места изумлению, есть только страх, и даже небо, уместное перед Рождеством, кажется выгоревшим сводом руин, а снег — метелью пепла, что будет сыпаться теперь всегда.
Незадолго до полудня он останавливается в Гарден-Сити, штат Канзас, чтобы заправить Explorer. На заправке приходит ответ от Туза. В Колорадо-Спрингс Шона Торнтона ждёт номер в Best Western. Курьер на Jeep Wrangler встретит его в восемь вечера на парковке.
В Уичито адвокат Картер Хэлли-Фостер живёт в отрицании правды о самом себе, но рано или поздно федералы его сломают. Если нет, если он выкрутится, Безымянный вернётся.
