— И откуда ты это знаешь?

— Я не могу туда пойти.

— Почему? Что это значит?

Хармони знает его лишь поверхностно — далеко недостаточно, чтобы поверить в безумную историю о миссиях для тайной организации и ясновидческих видениях как побочном эффекте наведённой амнезии. Более того, слишком много правды сейчас прозвучит как сумасшествие и заставит его отвергнуть всё, что скажет Безымянный. Сказать ему, что его и жену будут избивать и обезглавят, что его дочь изнасилуют толпой и убьют, — это слишком много ужаса, чтобы принять на слово от одного человека, да ещё чужака, чтобы отнестись к этому всерьёз. Такая устрашающая, экзистенциальная угроза почти наверняка заставит даже такого ответственного человека, как Ллойд Хармони, отрицать саму возможность — возможно, до тех пор, пока не станет слишком поздно. Лучше посеять это тёмное семя так, чтобы он не отверг его сразу: заинтриговать, обратиться к сильному чувству тайны и смысла, которое, похоже, составляет неотъемлемую часть его натуры, и дать времени самому изматывать его тревогой, подталкивая к подготовке.

— Имеющий глаза да узрит, — говорит Безымянный. — Имеющий уши да услышит.

Хармони наклоняет голову и долго молча смотрит на Безымянного.

— На пророка ты точно не похож, сынок.

— В этом и трагедия пророков. Они никогда не выглядят так, каковы они есть, — и им не верят, пока не становится слишком поздно.

— Ну тогда как называют себя эти ребята с трикселионом?

— Не знаю. Я знаю только символ, который они используют, — и насилие, которое они совершат.

Они некоторое время молчат.

— Когда всё начнётся, когда они придут, тебе здесь будет небезопасно.

— И где бы пророк сказал, что нам будет безопасно?

— Может, где-нибудь подальше от людей, чем здесь, — и с запасами, чтобы пережить первое время. Может, в другой стране. А может, нигде.

Хармони тонко улыбается.

— Не слишком-то помогает.

— Когда ты начнёшь о них слышать, чем больше будешь понимать, что они собой представляют, тем яснее станет твой лучший выход. Сохрани ту картинку, что я тебе дал. Тебе не обязательно верить мне сейчас. Просто поверь, когда увидишь первые признаки. Тогда защити Холли и Кейли. Такие юноши и девушки, как Кейли, умные и мудрые, положат конец этому ужасу — если ему вообще суждено когда-нибудь кончиться.

Сказав это, он отворачивается от Ллойда Хармони и выходит из офиса. Садится за руль Lincoln Aviator и уезжает из Sleepytime Inn, направляясь в Уичито. Какой бы ад ни подступал через год или через два, сейчас ещё есть работа; и даже если эти его миссии мало что значат против поднимающейся волны тьмы, их необходимо выполнять — потому что единственная альтернатива этому — капитуляция.

5

В Уичито, в двенадцать десять, он, как было велено, оставляет Aviator в квартале от места назначения. Без багажа он идёт пешком к отелю, где уже зарегистрирован как Шон Торнтон.

В его номере мини-бар полностью укомплектован. На кофейном столике стоит подарочная корзина со свежими фруктами. Две большие цветочные композиции оживляют комнату — с явным акцентом на красные розы.

Раньше фрукты ему уже оставляли, но цветов — никогда. На карточках, прикреплённых к букетам, нет ни слова — только одно и то же имя: Т. Бубен. То есть Туз Бубен — куратор и планировщик миссий, которого он никогда не видел и с которым никогда не говорил.

Он не понимает, зачем здесь цветы. Если это реквизит, поддерживающий образ, который он играет, странно, что на карточках стоит имя Туза, а не кого-то из вымышленной малайзийской семьи Чинг, для которой он якобы управляет активами и выступает инвестиционным советником.

Из-под фруктов и нарезанной зелёной бумажной стружки в корзине он достаёт телефон для миссии, микродиктофон, ключ от багажа, запаянный в пластик, и талон парковщика на машину. Он садится у окна с видом на обожжённое зимою поле для гольфа, ест грушу и слушает запись, где предельно подробно изложено задание и названы действующие лица. В каждой операции рассказчик другой; на этот раз это женщина с британским акцентом. Пока идёт запись, чип памяти самоуничтожается. Безымянному и не нужно слушать ещё раз: он обладает абсолютной памятью — и на то, что услышал только что, и на всё, что происходило во время всех этих миссий.

В телефон загружены фотографии трёх мужчин — тех, кого он заставит взглянуть правде в глаза относительно собственных поступков и кто понесёт последствия.

Туз пообещал ему лёгкую работу — в качестве рождественского подарка. На этот раз и впрямь похоже на прогулку. Хотя насилие маловероятно, его нельзя исключать никогда. Он отпирает багаж, оставленный для него в шкафу спальни, и достаёт пятизарядный короткоствольный .38 Chief’s Special с кобурой, позволяющей носить оружие за поясницей. Там же — баллончик перцового газа повышенного давления.

Встреча с адвокатом Картером Хэлли-Фостером назначена на 16:00. Сейчас 14:28.

Он возвращает револьвер и перцовый баллончик в чемодан и запирает его. Садится у окна и ест яблоко.

Запись, которую он слушал, закончилась словами: Эта — для Калейдоскопа, в честь которого я её так назвал. Туз не потрудился объяснить, кто такой Калейдоскоп, — словно Безымянный и так знает. Но это имя для него ничего не значит.

Он снова переводит взгляд на цветочные композиции. Красные розы. Калейдоскоп. Здесь что-то не так.

6

Картер Хэлли-Фостер, выпускник Гарвардской школы права, держит офисы и в Топике, столице штата, и в Уичито. Четыре года он служил генеральным прокурором Канзаса, но затем проиграл очередную гонку за пост губернатора. Он называет себя «парнем из американской глубинки» и «настоящим сыном Великих равнин», однако ни говорить, ни одеваться, ни жить так, как они, не способен. На протяжении всей губернаторской кампании консультанты предупреждали его, что подавляющее большинство канзасцев считает его холодным и отстранённым — в нём больше Гарварда, чем Хэлстеда, маленького городка, где он родился. Они говорили, что люди не могут с ним себя соотнести, и это, по правде говоря, Картера скорее радовало: он и сам не желал соотноситься с ними и был бы потрясён любым намёком на то, что он с ними из одного теста. Если избирателям не нужны его ум, хорошая внешность и разумная политика — к чёрту их. Пусть получают тупого болвана, которого выбрали; Картер не даст им второго шанса отвергнуть его снова. Раз он не может ими править, он будет их обескровливать — через правительство штата, — находя как можно больше способов развращать и использовать политиков, которых они предпочли ему. Развращать и использовать других он умел превосходно ещё до выборов губернатора, а после поражения стал в этом гением.

В этот декабрьский день на нём костюм за шесть тысяч долларов, рубашка за девятьсот, галстук за четыреста, ремень за двести, а бельё — тоже не из дешёвых. Перед последней на сегодня встречей он удаляется в личную ванную комнату площадью триста квадратных футов, примыкающую к кабинету, и разглядывает себя в зеркало в полный рост. Он высок и представителен. Ни единого волоска не выбилось. Он репетирует улыбку до тех пор, пока даже сам Бог — если бы существовал — не признал бы её искренней.

Шон Торнтон, похоже, станет для Картера Хэлли-Фостера тем, кто приносит большие сделки. Сам Торнтон проверку проходит полностью, как и малозаметная семья Чинг из Малайзии — страны, где государственная казна нередко служила кормушкой для могущественных. И всё же, хотя Картер и Торнтон провели две длинные зашифрованные беседы по защищённым телефонам, окончательное решение по предложению Чингов он откладывает до личной встречи с управляющим фондом: людей Картер чувствует безошибочно и доверяет собственной оценке больше, чем данным, которые способны собрать даже самые надёжные исследователи.

Торнтон приходит ровно в четыре, и адвокат сразу проникается к нему симпатией. На нём безупречно сидят костюм и рубашка Dior Homme и галстук Cesare Attolini: да, качество и стиль, но не настолько вызывающе дорого, чтобы клиент невольно задумался — не больше ли этот парень похож на расхитителя активов, чем на управляющего активами. Настоящую силу своего положения он обозначает одними лишь наручными часами, цену которым знают только знатоки: красавец A. Lange & Söhne за шестьдесят тысяч долларов в изысканном платиновом корпусе.