Приступ судорог всего тела короток и длится меньше минуты. А в остальном — нежная смерть.

Страдания Лайонела прекращены.

Поскольку за пять дней пребывания кризис миновал и на утро его должны были выписать из больницы, к мониторам его не подключили. Во время предсмертных судорог никто не приходит на сигнал тревоги. Когда доктор Сайфанкл выходит из палаты, он делает это незаметно. Медсестра обнаруживает тело спустя шестнадцать минут.

Генри утешает родителей Лайонела, когда они приезжают в явном шоке, чтобы заняться оформлением передачи тела в похоронный дом. Несмотря на слёзы и выражения горя, Генри видит истинную суть их реакции: они испытывают облегчение, избавившись от бремени своего интеллектуально неполноценного сына. Генри радуется возможности улучшить их жизнь и освободить Лайонела, чьё качество жизни не стоило того, чтобы жить.

Генри глубоко тронут собственной способностью к доброте — так, что почти плачет. Но слёзы, даже от благодарности и счастья, даются ему нелегко.

Через год в Лос-Анджелесе пора двигаться дальше. Его навыки и великое сострадание нужнее в других местах, чем в Городе Ангелов, который месяц за месяцем становится всё грязнее и уродливее. Генри, любящий красоту во всём — в природе, в человечестве, в искусстве, музыке, литературе, — ощущает всё большую подавленность, даже оскорблённость тем, как город деградирует. Он принимает должность единственного врача в индейской резервации в Нью-Мексико, оказывая медицинскую помощь коренным американцам, а также соглашается принимать в качестве пациентов бедняков из Довтауна — маленького пыльного поселения сразу за границей резервации. Поскольку он получает содержание от родителей, свою зарплату он возвращает племенному совету навахо.

Перед тем как покинуть Калифорнию и уехать в Нью-Мексико, он возвращается в Ла-Хойю, чтобы провести несколько дней с матерью и отцом. Вместе они посещают художественные галереи, наслаждаются филармоническим концертом избранных произведений Бетховена в соседнем Сан-Диего, идут на авторское чтение величайшего ныне живущего британского поэта, который гастролирует по Америке, и каждый вечер ужинают в новом ресторане с видом на бескрайний Тихий океан — каждый ужин становится ещё прекраснее под изысканный закат.

Он приехал в Ла-Хойю ещё с двумя целями; первая — посетить могилу, где Лора Ли покоится уже двадцать один год. Он сюда не за тем, чтобы отдать дань уважения или выразить любовь. Хотя многие, кто знал девочку, уверяли, что обожали её, Генри она казалась отталкивающей. Как и Лайонел, первый, кому он даровал милость после возвращения из Мексики, Лора Ли была человеком с синдромом Дауна — с несовершенными чертами и фигурой, с ограниченным интеллектом. Одним лишь появлением в комнате она для Генри обесценивала картины на стенах, делала тусклыми цвета и блеск обивочных тканей, каким-то образом вносила диссонанс в любую музыку, будь то Моцарт или Коул Портер. Её воздействие было почти сверхъестественным: стоило ей выбежать на патио с одной из своих кукол, захлёбываясь, чтобы сообщить, что куколка любит Генри, как даже безоблачное синее небо могло в миг потемнеть, а море, искрящееся на солнце, внезапно начинало выглядеть дёшево, как стразы; и лёгкий ветерок, несший аромат розария, казалось, пах вместо этого удобрениями; и холодный чай, подслащённый персиковым нектаром, становился горьким на его языке.

Её воздействие на него было столь сильным, что он не сомневался: других она тоже должна была отталкивать, хотя все до единого скрывали своё отвращение. Они прятали его не только от Лоры Ли и друг от друга, но и замазывали сверху яркой штукатуркой притворной ласки. Судя по Мартину, Мелани и всем в их большой семье и круге друзей, можно было подумать, что Лора Ли — чистое очарование, столь же милая и прелестная, как любой ребёнок на свете.

Теперь, когда Генри стоит у её могилы, в нишах-гильзах у подножия надгробия стоят две вазы со свежими цветами — белые розы, красные розы, белые хризантемы. После стольких лет Мартин и Мелани всё так же устраивают еженедельную доставку цветов и приезжают сюда раз в месяц.

Упорство, с которым они участвуют в заговоре притворной вечной любви, впечатляет Генри, но больше не озадачивает. Теперь он понимает: как и он, все любят красоту, но при этом хотят, чтобы красивыми считали их самих — хотя бы в моральном смысле, — а для этого, похоже, нужно делать вид, будто они вовсе не способны видеть уродство, будто не признают его существования, будто настолько утончённы, что видят красоту во всём. Этот обман достоин презрения, но Генри принимает его как мрачную сторону человеческой природы. И это объясняет, почему Мелани, его очень красивая мать, делает вид, будто отец Генри красив — даже эффектен, — тогда как Мартин на самом деле пухловат и вполне зауряден.

Пока величественные финиковые пальмы медленно прочёсывают кладбищенскую траву тенями своих листьев, а бабочки резвятся в тёплом и ласковом ветерке, Генри признаёт: он испытывает к Лоре Ли небольшую благодарность. Если бы она не была частью его жизни шесть лет — позоря его перед школьными приятелями, портя столь многие прекрасные мгновения своей несчастной внешностью, — он, возможно, никогда бы не открыл своё жизненное предназначение, которое приносит ему столь огромное удовлетворение. Он воображает, что если бы существовала загробная жизнь — а её не существует, — то сейчас она была бы благодарна за то, что её печальное, неуклюжее существование оборвалось рано; и что она, в свою очередь, гордилась бы братом за то, что он избавляет других от страданий и от унижения, неизбежно сопровождающего их ущербность.

Вторая причина, по которой он приехал в Ла-Хойю по пути в Нью-Мексико, — увидеть доктора Джулиуса Фелдхаммера, хирурга, который оперировал Лору Ли в тот день, когда она умерла. После долгих лет размышлений Генри пришёл к выводу, что Фелдхаммер тоже человек с миссией, что они с ним — братья по служению делу, делающему мир прекраснее и облегчающему страдания тех, кого искалечила Природа. Генри надеется подтвердить это подозрение, а затем поблагодарить хирурга за то, что он избавил Лору Ли от её мучений и тем самым подарил её брату куда лучшую жизнь, чем та, какая была бы у него иначе.

3

Доктор Джулиус Фелдхаммер, шестьдесят два года, на пенсии, живёт на холме, в ладном доме из камня и штукатурки, под сланцевой крышей и с множеством больших окон, затенённых изящными калифорнийскими перечными деревьями. Его жена, Фрида, стройна; густые белоснежные волосы, глаза цвета бренди и улыбка, которая очаровала бы кобру. Она предлагает кофе — Безымянный соглашается, — и, пока он держит кружку обеими руками, проводит его в кабинет мужа.

— Он сзади, с внуками, доктор Клостерман. Садитесь, а я сейчас загоню его сюда.

Накануне позвонив заранее, Безымянный выдаёт себя за следователя из государственного совета, который выдаёт врачам лицензии и имеет право их отзывать. Если Фелдхаммер зашёл в интернет, чтобы проверить подлинность гостя, он обнаружил, что Чарльз Дэвид Клостерман и впрямь числится следователем этого ведомства; на официальной фотографии — Безымянный. Но если Фелдхаммер заглянет на тот сайт через несколько часов, он уже не найдёт в этой бюрократии никакого Клостермана.

Таинственная организация, которая планирует миссии для Безымянного, умело обеспечивает его фальшивыми личностями, неизменно выдерживающими строгие проверки, транспортом — от «Хонд» до частных самолётов, — оружием по мере надобности и большими суммами наличных. Её технический персонал также обладает способностью тайно проникать в любую компьютерную систему, искать без ограничений и манипулировать данными как в государственных, так и в частных системах.

Джулиус Фелдхаммер входит, растрёпанный после партии в бадминтон с внуками. Он высок, атлетичен. Руки большие, но изящные; пальцы столь длинные и гибкие, что его хирургическая карьера, возможно, была не столько выбором, сколько судьбой.