© Книгоиздательство «Гилея», составление, подготовка текстов, комментарии и примечания, 2025

Имя Алексея Кручёных (1886–1968) обычно связывают с ранними годами русского авангарда, с временем футуризма и кавказской заумной школы, хотя даже известная часть сочинений этого greatest non-poet, как его аттестовал в первом собрании стихов и трактатов Владимир Марков[1], выходит далеко за рамки мятежного десятилетия. Причём, по замечанию Николая Харджиева, «прочная репутация „заумника“ способствовала тому, что Кручёных попал в разряд „непонятных“, а потому малочитаемых авторов»[2]. Сегодня, разумеется, немыслимо говорить, что он отвергнут или позабыт, но только такой, «привычный» Кручёных (пусть и принимаемый иногда за своего рода алхимика или фальшивомонетчика) и остаётся меткой в культурной памяти и, в конечном счёте, приоритетным объектом внимания и изучения. А уже его деятельность двадцатых годов, отмеченная бегством от беспредметности, сотрудничеством с Лефом, а также популярными брошюрами, нередко осмысливается как начало безвозвратного падения поэта в длительный творческий кризис и чуть ли не как пролог к его уходу из поэзии.

И правда, совсем нетрудно поверить, что с наступлением других времён он просто перестал писать. К такому заключению, например, может прийти не очень внимательный читатель единственного в России собрания его поэзии, которое, как и издание Маркова, завершается 1930 годом, последним в его «печатной» карьере[3]. В предисловии к книге между тем даётся существенное пояснение: «Потом 38 лет отлучения от литературы, но не измены себе, не отказу от своих принципов. 38 лет творчества для себя и для тех, кто был рядом, вернее – с кем он был рядом»[4]. В свою очередь, из разных свидетельств о нём (особенно здесь выделяются циничные очерки Асеева и Вознесенского) сложилось общее мнение, что если Кручёных и не забросил прежние занятия, то они стали для него чем-то маловажным, эпизодическим, – что «грандиозарь» буквально переквалифицировался в библиографа, книжного старьёвщика и торговца чужими рукописями[5]. Наверняка не всем приходит в голову мысль, что этот непоэтический род деятельности был для него одним из немногих способов физического выживания. Ситуацию, в которой поэт оказался незадолго до смерти, предельно ясно охарактеризовал Борис Слуцкий:

Словно в укор всем равнодушным или предвзятым суждениям в архивах продолжает храниться богатейший пласт сочинявшегося бывшим заумником «в стол». «Поздний» Кручёных ещё как существует – не повторяющий себя, но и действительно себе не изменивший (что, наверное, и есть самое важное), разве что порой разменивавший свой дар на полудомашние шутливые вирши или на малоудачные попытки писать «на злобу дня». В сущности, он сохранил верность и фундаментальному принципу своей поэтики, сформулированному в совместной с Хлебниковым книге-манифесте «Слово как таковое» (нет сомнений, что этот пункт предложил именно Кручёных): «Чтоб писалось туго и читалось туго, неудобнее смазных сапог или грузовика в гостиной»[7]. И заумь из его произведений на самом деле никуда не исчезла – осев в авторской поэтической памяти и став точкой отсчёта, возрождённая в необычной лексике «фонетических романов», она ушла в иные формы, обернувшись сюрреализмом «адских» текстов и абсурдизмом бытовых этюдов, графическими изломами и брутальной звукописью лирики, сюжетами об игре случая и новым словотворчеством. Это по-прежнему большой мастер, что не уставал доказывать собеседникам (в том числе Ахматовой) тот же Харджиев. И когда «всё сочинённое» Алексеем Кручёных будет собрано и издано, то вполне может стать очевидным, что его короткий «беспредметный» период был всего лишь ярчайшей предпосылкой к тем произведениям, которые он писал всю последующую жизнь.

Интерес к позднему наследию Кручёных возник, судя по всему, в конце семидесятых, когда в парижском альманахе «Ковчег» следом за эссе Владимира Казакова «Зудесник» было напечатано стихотворение 1940-х годов «Сон о Филонове»[8]. В начале восьмидесятых фрагмент одного из послевоенных текстов привёл в своих воспоминаниях об Асееве литературовед Дмитрий Молдавский[9]. Вскоре в альманахе «Neue Russische Literatur» (Зальцбург) появился сборный материал, подготовленный Розмари Циглер[10], а Сергей Сигей (С.В. Сигов) начал серию публикаций в своём с Ры Никоновой самодельном журнале «Транспонанс» (Ейск)[11]. Среди прочего в нём были воспроизведены вторая версия поэмы «Игра в аду» (1940) и циклы 1943–1945 годов – «Арабески из Гоголя» и «Слово о подвигах Гоголя»[12]. В 1986 году Сигей собрал тексты «Кручёныхиады» Феофана Буки – вереницы экспромтов Николая Харджиева, дополненной стихами самого Кручёных и их общими опусами, – и изготовил машинописную книжечку, которую семь лет спустя переиздала «Гилея»[13]. Чуть позже в вышедшем в Италии научном сборнике он опубликовал подборку стихов Кручёных и Павла Васильева (частично совместных), обращённых к Нине Голицыной[14]. В те же годы отдельные поздние вещи были напечатаны в разных периодических изданиях[15]; стихотворение середины 1930-х, адресованное бывшему участнику группы «41°» Игорю Терентьеву, добавил в его «Собрание сочинений» Марцио Марцадури[16]; три текста привёл в вышедшей в Германии первой биографии поэта Сергей Сухопаров, до этого сделавший ряд публикаций в украинской прессе[17]. В конце девяностых Нина Гурьянова обстоятельно прокомментировала и поместила в том с мемуарами Кручёных целый блок его стихов, в том числе два «гоголевских» цикла и около тридцати текстов из тетрадей «Борису Пастернаку» (1942)[18]. Уже в начале нашего столетия Евгений Арензон представил стихи из машинописного сборника «Московские встречи» (1943), включая интереснейшую автобиографическую поэму «Встречи с художниками»[19]. Наконец, в 2010-м сотрудниками Государственного музея В.В. Маяковского был репродуцирован рукописный сборник «Ночные каракули» (1932)[20].

П. Васильев. Пародия на О. Мандельштама. 1933. Запись и пометы рукой Кручёных, подпись П. Васильева (ГЛМ, фонд П. Васильева)