После того как косыгинская реформа, обеспечившая выполнение наиболее успешной за всю историю СССР пятилетки, была свернута, а поток нефтедолларов, вызванный ближневосточным кризисом 1973–1974 гг., иссяк, дела пошли совсем плохо. Темпы роста производства промышленной и сельскохозяйственной продукции снижались, дефицит охватывал все большее количество продуктов питания и ширпотреба. Советские граждане все сильнее испытывали когнитивный диссонанс.

С одной стороны, многие продолжали верить, что СССР – самая передовая страна в мире, и обоснованно гордились достижениями советской науки и техники, особенно в сфере освоения космоса и ядерной энергии.

С другой стороны, блага широко распиаренной новой социальной политики покрывали далеко не все потребности советских граждан, а образцы импортного ширпотреба, изредка попадавшие в руки отдельным счастливчикам и являвшиеся жесточайшим дефицитом, ярко свидетельствовали о преимуществе капиталистического общества потребления над развитым социализмом.

Этот раздрай между тезисами Морального кодекса строителя коммунизма и ценностями общества потребления глубоко укоренился в головах советских граждан. От палки сервелата или американских джинсов в то время не отказались бы даже самые упертые романтики революции и жрецы официальной идеологии. Причем последние имели официальный доступ к дефициту через систему спецраспределителей.

В результате значительное количество граждан решило улучшать свое благосостояние на капиталистический манер по принципу «спасение утопающих – дело рук самих утопающих».

Дефицит стимулировал значительную часть оборотистых граждан, вдохнувших воздух экономической свободы во времена косыгинских реформ, к созданию теневых производственных структур для удовлетворения спроса населения. Возникла организованная теневая экономика, в которой в 1989 г. было занято 12 % трудовых ресурсов страны[4].

Многие искали способы дополнительных заработков, позволявшие увеличивать возможности свои и своей семьи, в том числе приобретать дефицитные товары по рыночным ценам, и часто вовлекались в теневую экономику, занимались разного рода спекуляциями, маклерством, репетиторством и т. д.

Хищение общенародной собственности, использование рабочего времени и государственного оборудования в личных целях, а также участие в рынке административных услуг, позволявшие получать дефицитные товары и сервис «по блату», преследовались по закону, но были весьма распространенным явлением.

Теневой рынок существовал пусть и по сильно искаженным, но все-таки рыночным законам и полностью находился вне сферы деятельности управляющих систем государства. Зато был предметом неустанной заботы правоохранительных органов.

Однако советская бюрократия так и не нашла действенных способов преодоления все увеличивавшегося отставания от передовых стран. Кампания по внедрению результатов научных и инженерных разработок в народное хозяйство привела лишь к возрастанию бюрократического документооборота – так называемых актов внедрения, за которыми не существовало никакой реальности. Неадекватность плановой социалистической системы управления острейшим вызовам времени, особенно в условиях холодной войны и гонки вооружений, становилась все более очевидной.

Последовательное изменение соотношения сельского и городского населения страны меняло ценностные ориентации большинства советских граждан. Неизбежная урбанизация страны, происшедшая в середине 1960-х гг., привела к постепенному исчезновению патриархального уклада крестьянских домовладений. Советская семья стала малой, или нуклеарной, состоящей из детей и родителей, а потому детоцентристской. Целью жизни родителей стало обеспечение детей полноценным физическим развитием и хорошим образованием в качестве стартовых условий их дальнейшей жизненной карьеры. Личностные ценностные установки все больше превалировали над коллективными.

Увеличение городского населения происходило за счет переезда крестьян в города. Крестьяне или их дети, естественно, не могли враз отбросить сельскую культуру и стать носителями городской. Возник феномен маргинальной полугородской культуры, базовой ценностью которой было престижно-статусное потребление. С другой стороны, они сохраняли столетиями прививавшиеся крестьянству патерналистские настроения, чинопочитание и мифологическое сознание.

Что касается носителей собственно городской культуры, к которым относилась большая часть интеллигенции, служащих и потомственных рабочих, то для них непреходящими ценностями были все основные так называемые буржуазные свободы, прежде всего свобода выбора – своей судьбы, образа жизни, потребительских привычек, наконец. И это не удивительно, если вспомнить, что буржуазия есть порождение городов.

Была еще одна активная часть городского населения – бывшие заключенные исправительно-трудовых лагерей. Они были весьма сплоченными и жестко отстаивали свои интересы. Эта часть концентрировалась в рабочих районах промышленных городов. Здесь всегда были свое «самоуправление» и защита «своих от чужих».

Очевидно, что представители этих слоев населения не всегда друг друга понимали.

Тем не менее и те и другие считали себя обделенными. Одни – недостаточностью государственного внимания, другие – многочисленными рогатками, устраиваемыми государством для деловых людей (запрет частнопредпринимательской деятельности, запрет совместительства, преследование так называемых тунеядцев, зарабатывающих на жизнь вне государственных структур, и пр.). Для многих граждан противоречие между жизнью, которую они вынуждены были вести, и их представлением о том, чего они могли бы достичь, было невыносимым.

В воздухе витало ощущение несправедливости, зависти к более удачливым соплеменникам, раздражение сложившимися обстоятельствами. В общем, нечто прямо противоположное «чувству глубокого удовлетворения» (а по-научному – синдром относительной депривации) овладевало массами.

Как утверждают некоторые политологи[5], наличие синдрома относительной депривации способно вызвать стремление общества к переменам, а это может привести к политическим потрясениям, оказывающим значительное влияние на дальнейшую социальную динамику.

Ярким проявлением этого синдрома стали немногочисленные, но очень шумные представители диссидентского движения. Диссиденты либерального толка требовали дальнейшего развития прогрессистского социалистического проекта путем укрепления прав и свобод граждан в СССР, построения в стране правового государства.

В противовес этим настроениям возникли диссиденты консервативного, национал-патриотического направления, призывавшие заменить прогрессистский коммунистический проект на регрессивный, вернуться во времена Российской империи, а то и допетровского Московского царства, но при сохранении тоталитарного режима Советского Союза. При кажущейся нелепости такого рода призывов, ориентированных на исчезающих носителей крестьянско-дворянского культурного кода, они нашли немало сторонников в среде партийной и советской номенклатуры второго и более низких эшелонов. Были они и среди представителей полугородской культуры, в которой крестьянская составляющая была еще достаточно велика.

К обоим направлениям диссидентского движения власти относились по принципу «оба хуже», считая устремления в сторону как старины глубокой, так и буржуазных прав и свобод вкупе с правовым государством явлениями сугубо антисоветскими. Партноменклатура не воспринимала диссидентов в качестве политических противников, но считала их возможной причиной нарушения равновесия монолитного советского общества[6].

Властям, с помощью точечных репрессий и пропагандистских кампаний убедивших большую часть граждан, что диссиденты – это отщепенцы, агенты империализма и вообще неприятные люди, удалось к концу 1970-х гг. практически подавить диссидентское движение, да и вообще эксцессы свободомыслия. Тем не менее зерна были уже посеяны.