– Спи, – прошептала она, целуя его в висок.

Никитин, ткнувшись носом в лобик дочери, провалился в сон мгновенно, как в колодец.

В коридоре хлопали двери. Пассажиры сновали туда-сюда – кто в туалет, кто за кипятком к проводнице. Кто-то громко смеялся в соседнем купе. Пахло вареными яйцами, свежими огурцами, дешевой колбасой. Кто-то прошел мимо, попыхивая папиросой. В тамбуре столпилось несколько мужчин с полотенцами на шеях – выстроилась очередь к туалету.

Варя застелила верхнюю полку. Еще раз проверила дочь. Машенька сопела тихо, раскинув ручки. Варя погладила ее по голове, укрыла сползшее одеяло. Потом забралась наверх, легла, закрыла глаза.

Поезд мчался сквозь ночь. За окном мелькали огни редких станций, потом снова темнота. Стук колес, мерный и усыпляющий.

Сосед вернулся через полчаса. Никитин не слышал – спал мертвым сном. Мужчина бесшумно прошел к своей полке, сел, снова уставился в окно. Просидел так минут двадцать. Потом снова поднялся, вышел.

Так он вставал и уходил еще два раза за ночь. Беспокойный какой-то. Варя слышала сквозь дрему, как он откатывает в сторону дверь, как в купе врывается лязг буферов и перестуки колес.

Часа в два ночи все стихло. Поезд летел сквозь тьму. Варя забылась неглубоким сном.

И вдруг – крик.

Истошный, женский, раздирающий ночь.

Варя вздрогнула, села на полке, свесив ноги, тотчас посмотрела вниз. Сердце колотилось. Никитин рывком поднялся, еще не понимая, где он, что происходит. Машенька спала. Попутчик тоже спал, накрывшись простыней с головой.

Крик шел из соседнего купе.

Никитин выскочил в коридор – в наспех натянутых галифе, в майке и войлочных тапочках. Сердце колотилось. Как старый солдат, он привык на крик просыпаться мгновенно, хотя в то же время грохот артиллерии его не всегда будил.

Коридор был пустой, но кое-где из купе уже высунулись испуганные лица. Поезд мчался сквозь ночь – за окнами мелькали черные стволы деревьев, редкие огоньки далеких хуторов. Стук колес был по-прежнему мерным, упрямым. Пахло застоявшимся табачным дымом, углем и чем-то кислым, похожим на забродившие остатки ужина. Шторы на окнах были наполовину задернуты, покачивались от вибрации состава.

Около купе номер шесть стояла проводница – плотная женщина с выбившимися из-под платка седыми прядями. Она казалась спокойной, была неподвижна, прижималась плечом к краю дверного проема, при этом сжимала кулаки и глядела в темноту купе. Выражение на ее лице было таким, будто она увидела некий беспорядок, который нарушал график уборки вагона, вынуждал ее в ближайшее время заняться лишней работой, и потому теперь вряд ли удастся выкроить время для сна. Она поджала губы, дышала через нос тяжело и шумно.

Из купе доносился вой – женский, протяжный. Не крик, не плач, а долгий, выматывающий звук, который резал слух и невольно заставлял напрячься всем телом как при опасности.

Никитин чуть отстранил проводницу, шагнул через порог.

То, что он увидел, на секунду остановило его дыхание.

На нижней полке у окна сидела женщина лет тридцати пяти. Худая, с растрепанными темными волосами. Она, поджав ноги к груди и натянув до подбородка простыню, мелко дрожала всем телом и беспрестанно выла. А прямо над ней, на верхней полке, лежал человек. Это был средних лет мужчина в некогда белой нательной рубашке. Сейчас рубашка была насквозь пропитана темной, густой, уже загустевшей кровью. Кровь растеклась по его простыне, по краю полки. Несколько капель свисали с самого края. Толстые и тяжелые, они тем не менее уже настолько загустели, что не отрывались, застыли в воздухе, будто время остановилось. А еще совсем недавно кровь щедро капала вниз, и край постели женщины был покрыт жуткими темно-красными пятнами.

Две другие полки, верхняя и нижняя, были пусты. Матрацы не раскатаны, подушки аккуратно сложены.

Никитин встал на цыпочки.

Мужчина лежал на спине, голова запрокинута, рот полуоткрыт. Моложавый, невысокого роста – не больше ста шестидесяти пяти сантиметров. Темные короткие волосы, обычное лицо, которое легко затеряется в толпе. На вид – лет сорок пять.

Никитин осторожно коснулся шеи мужчины – проверить пульс, хотя уже понимал, что бесполезно. Пальцы наткнулись на холодную, жесткую кожу. Тело остыло. Окоченение уже началось – пальцы мертвеца застыли в полусогнутом положении, будто он пытался что-то схватить. Или кого-то оттолкнуть.

Никитин перевел взгляд на его рубашку. Три прокола – один в области сердца, два чуть ниже, в районе ребер. Ткань вокруг проколов пропиталась кровью настолько, что сложно было разглядеть края ран. Но Никитин видел такие раны раньше.

Нож. Узкий, острый. Ударили профессионально – первый удар в сердце, точно, без промаха. Остальные – для верности.

– Свет! – крикнул он. – Включите свет!

Он склонился над лицом несчастного. Внимательно рассмотрел его верхнюю губу, глубокие «страдальческие» складки, высокие залысины, нахмурился, покачал головой.

Затем повернулся к женщине, сидящей на нижней полке. Вой ее стих, перешел в тихое всхлипывание. Она смотрела на него огромными, безумными глазами.

– Кто это сделал? – спросил Никитин, опустившись перед ней на корточки. – Вы видели?

Женщина резко, судорожно, замотала головой.

– Я… я спала… – прохрипела она. – Я крепко спала… Выпила валерьянку… Проснулась… А на меня… на меня капает… Что-то теплое… Я подумала… может, чай из термоса… Протекает… Я включила свет… И увидела… его… И кровь… Кровь на меня капала… Ужас…

Она снова всхлипнула, зажала рот ладонью.

– Вы слышали, как открывалась дверь? – настаивал Никитин. – Кто-то же входил в купе?

– Нет… не слышала… Я спала… Очень крепко спала… – Женщина закрыла лицо руками. – Боже мой… Боже мой…

Проводница за спиной Никитина ахнула возмущенно:

– А кто вы такой?! Что вы тут делаете?! Какое вы имеете право?!

Никитин выпрямился, повернулся к ней. Достал из кармана галифе удостоверение – красная корочка, потертая по углам. Раскрыл перед ее лицом.

– Никитин Аркадий Петрович, следователь уголовного розыска, – сказал он ровно. – В поезде есть милиционеры?

Проводница открыла рот, закрыла. Посмотрела на удостоверение, потом на Никитина. Лицо ее дрогнуло – облегчение смешалось с испугом.

– Слава богу… Слава богу, что вы здесь… – пробормотала она. – Нет, никаких милиционеров нет. Согласно распоряжению, я обязана поставить в известность бригадира поезда. Я не знала, что делать… Я думала… Господи, что теперь будет…

– Слушайте меня внимательно, – Никитин убрал удостоверение, взял проводницу за плечи, заставил посмотреть на себя. – Идите к бригадиру поезда. Немедленно. Скажите, что в вагоне убийство. Пусть он свяжется с ближайшей станцией, вызовет милицию. Поезд должен остановиться. Понятно?

Проводница кивнула, все еще трясясь.

– И еще, – добавил Никитин. – Как давно была остановка?

– В Орле… В Орле мы стояли десять минут.

– Когда это было?

– Да уж минут сорок как…

– Понятно. Убийцы в поезде наверняка уже нет. Приведите сюда других проводников. Нужно, чтобы никто не входил и не выходил из нашего вагона. Все пассажиры должны оставаться в своих купе. Никаких прогулок по коридору.

– Да… да, понятно… – Проводница попятилась. – Я… я сейчас… Только… вы тут посторожите… Пожалуйста…

– Хорошо. Посторожу.

Проводница развернулась и кинулась по коридору – неуклюже, спотыкаясь о собственные ботинки.

Никитин остался один. Вернее, наедине с мертвым телом и женщиной, которая все еще тряслась на нижней полке, зажав рот ладонью.

Он оглянулся. В коридоре столпились пассажиры – человек десять, в пижамах и халатах, с испуганными лицами. Кто-то шептался, кто-то молчал, глядя в купе через плечи других.

– Всем разойтись по купе, – приказал Никитин. – Немедленно. Никто не покидает вагон. Жду милицию.

Толпа заколебалась. Кто-то попятился. Кто-то остался стоять.