— Гриша, — прошептала она.

Татьяна боялась, что это имя выдаст тайну отцовства, но назвать его по-другому она не могла. Отец первые дни осторожничал, будто боялся навредить малышу своим присутствием, заглядывал в детскую словно по хозяйственной необходимости. Продержался недолго.

Через несколько недель кормилица уже получала от него выговор за малейший сквозняк, кухарка — за недостаточно теплое молоко, а лекаря Якунчиков требовал к внуку при каждом подозрительном чихе.

Однажды Татьяна застала батюшку возле колыбели. Гришка спал, а дед сидел рядом и вертел в пальцах кусочек цветного стекла.

— Запоминай, парень, — наставлял он младенца. — За такое стекло больше полутора рублей платить не смей. А кто три просит — тот либо шельма, либо в деле не смыслит.

Гришка во сне махнул кулачком. Татьяна отошла от двери, пока отец ее не заметил. В такие минуты особенно трудно было вспоминать Григория. Рядом рос его сын, Якунчиков уже мысленно обучал внука торговле, а сам отец ребенка понятия обо всем этом не имел.

Татьяна выбрала за него. Из детской заплакал Гришка. Она вошла, взяла сына на руки и прижала к себе. Отказаться от него ради исправления прежней ошибки она всё равно бы уже не смогла.

Постепенно ее жизнь снова обрела распорядок. Утром Татьяна занималась делами отца, днем — домом и Гришей.

Из того, что знала Татьяна выяснялось, что появились заказы, никак не связанные со стеклом. Григорий и его управляющая Варвара в письмах стали расспрашивать о верховых лошадях, армейской упряжи, ценах на дорожные припасы. Потом принялись выяснять состояние дорог на запад.

После этого сомнений почти не осталось: Григорий ладился на войну. Да и все ее знакомые только о войне и говорили. Все к этому шло.

Глубокой ночью Татьяна вошла в детскую. Кормилица задремала возле колыбели с шитьем на коленях. Гриша спал, запрокинув голову и прижав маленькую ладонь к щеке.

Татьяна присела рядом, поправила одеяло и несколько минут смотрела на сына.

Она уже всё решила. Теперь надо убедиться, что Гришка останется в надежных руках. Кормилица жила в доме постоянно и знала привычки ребенка лучше любого лекаря. Батюшка во внуке души не чаял: сам проверял, тепло ли в комнате, следил за молоком, по три раза на дню спрашивал о здоровье. Денег хватало, слуг тоже.

Здесь Гриша будет сыт, ухожен и любим. Татьяна повторила это про себя еще раз. Потом наклонилась и поцеловала сына в лоб. У двери пришлось остановиться. Оставить собственного ребенка оказалось труднее, чем представлялось днем среди хлопот и приготовлений.

Однако если Григорий действительно собирался на войну, Татьяна хотела быть рядом. Готовилась она в строгой тайне. Лошадь подобрали в отцовской конюшне. С оружием помог человек, служивший Якунчиковым еще при жизни Лукьяна.

С именем вышло проще, чем ожидалось. «Лукьян» годами звучало в этом доме. Отец произносил его за столом и в кабинете, мать звала сына из соседних комнат, родня обсуждала его будущую женитьбу.

Теперь оставалось научиться откликаться. Батюшка узнал обо всем за два дня до отъезда. После обеда он зашел в ее покои и застал дочь за сборами. На кровати лежали мужской кафтан брата, походная сумка и сапоги. Татьяна пересчитывала монеты.

Отец остановился на пороге.

— Это для кого же приготовлено?

Татьяна затянула кошель.

— Для меня.

Батюшка подошел к кровати, потрогал сукно кафтана и поднял глаза.

— Куда путь держишь?

— На запад.

Несколько мгновений он молчал. Лицо стало жестким.

— За ним?

— Да.

Якунчиков прошел от стола к окну, повернул обратно. Татьяна ждала. Наверное, сейчас перед ним снова стоял Лукьян, однажды уже уехавший на войну и домой больше не вернувшийся.

Отец остановился.

— А Гришка?

— Останется на тебя.

Якунчиков медленно сел на стул.

За окном перекликалась дворня, в коридоре прошел кто-то из слуг. Отец смотрел в пол. Татьяна первой заговорила:

— Кормилица надежная. Лекарь дом знает. Денег с избытком. Ты рядом…

— Всё, значит, учла? — спросил батюшка.

— Поеду.

Они тогда поругались сильно. Но она все равно поступила по-своему.

Единственное, на что она согласилась, это иметь под рукой Антипку, который сейчас сидел рядом, только дорога шла уже в обратную сторону. Антипка ей здорово помог, он учил ее мужицким делам, защищал, подсказывал, как голос менять, как одежу носить. Без него она бы точно не смогла сохранить свой секрет.

У заставы пришлось застрять среди повозок. Из города тянулись груженые сани, навстречу пробирались крестьянские дровни. Татьяна жадно смотрела по сторонам.

Знакомый придорожный дом, а у следующего перекрестка приказчик возле лавки зазывал покупателей точно так же, как прежде. Батюшка когда-то посылал сюда за гербовой бумагой. Над церковью блестел крест. По заснеженной мостовой мальчишка тащил корзину с горячими калачами и орал так, что его наверняка слышали через два квартала.

Москва занималась обычными московскими делами. Антипка сперва комментировал едва ли не каждую вывеску. Когда сани свернули в их район, он замолчал.

Татьяна тоже больше не разговаривала.

Знакомая ограда. Дом купца-сутяжника, с которым батюшка годами бранился из-за складов. Еще один перекресток.

Дальше начиналась их улица.

Татьяна уже открыла рот, собираясь попросить кучера ехать медленнее, и тут же передумала. Несколько лишних минут ничего уже не меняли.

У ворот Якунчиковых кони остановились.

Челядь во дворе сразу заметила сани. Кто-то закричал, несколько человек побежали к дому. Антипка первым спрыгнул в снег и протянул руку, однако Татьяна выбралась сама.

От ворот до крыльца оказалось всего несколько шагов.

Дались они тяжело. Отец вышел навстречу прежде, чем Татьяна успела снять шинель. За время ее отсутствия батюшка сильно сдал. Скулы заострились, под глазами потемнела кожа. Старый домашний сюртук, который прежде надевался лишь по утрам, теперь сидел на нем непривычно свободно.

Сначала отец посмотрел на мужской кафтан, затем на грубые сапоги дочери. Наконец заметил серебряный крест на Георгиевской ленте.

— Вернулась… — выговорил Якунчиков.

Ответить Татьяна не сумела. Батюшка обнял так крепко, так, что заболели ребра. Татьяна уткнулась лицом ему в плечо, вдохнула знакомый запах и закрыла глаза.

Из соседней комнаты подал голос ребенок.

Татьяна сразу отстранилась. На пороге стояла кормилица с Гришей на руках.

Сын изменился. Щеки округлились, волосы отросли, взгляд стал внимательным и серьезным. Тот ребенок, которого Татьяна столько раз представляла по дороге домой, оказался меньше настоящего Гриши.

Кормилица подошла и передала мальчика матери.

Татьяна прижала его к себе, шепча:

— Гришенька… Гриша…

Мальчик нахмурился и долго изучал незнакомое лицо. Потом отвернулся и потянулся обеими руками к кормилице.

Татьяна крепче прижала его к себе, чтобы руки не дрогнули.

— Отвык, матушка, — виновато проговорила женщина. — Мал еще, не взыщите.

Гриша немного повозился, обнаружил пуговицу на материнском мундире и принялся сосредоточенно крутить ее пальцами.

Татьяна гладила сына по мягким волосам и вспоминала ту ночь, когда ушла. Тогда ей казалось, что главное — догнать Григория. Быть рядом. Помочь ему. Если понадобится, спасти. А потом вернуться сюда, в этот дом.

Домой она вернулась.

Татьяна еще раз посмотрела на сына, и удерживаться больше не получилось. Слезы потекли по щекам. Она поцеловала Гришку в макушку и тихо сказала:

— Прости, Гришенька. Отца твоего я не уберегла.

Глава 26

С утра вид у меня был такой, будто всю ночь я бился на дуэли с собственными эскизами и умудрился проиграть. При каждом движении плечо отбивало тупую чечетку, кисть задеревенела от пера, зато сон улетучился.