Тогда же в делах Якунчикова появился Григорий.

Поначалу Татьяна относилась к нему настороженно. Отец чересчур легко увлекся его затеями, а после смерти брата всякая новизна вызывала у нее подозрение. Григорий толковал о зеркалах и оптике, а Якунчиков-старший слушал с привычным прищуром.

Однажды отец вернулся домой раньше обычного и, даже не сняв сюртука, велел кликать приказчика. Батюшка потребовал счетную книгу и тут же принялся высчитывать будущую прибыль.

Татьяна стояла в дверях и едва удерживала улыбку.

Сколько месяцев прошло с тех пор, как она видела отца таким — сердитым, увлеченным, деятельным. А всего-то понадобились цветные трубки Григория.

Вскоре батюшка уже планировал производство, обсуждал образцы и стоимость оправы, снова засиживался над делами допоздна и по утрам требовал свежие расчеты. Во время вечерних визитов Григория они могли битый час разбирать цену материалов, качество стекла и работу мастеров.

Татьяна обычно сидела неподалеку с книгой.

Читала при этом мало.

Григорий разговаривал с отцом совсем иначе, чем остальные знакомые. После смерти Лукьяна люди рядом с Якунчиковым привыкли понижать голос, старательно обходили тяжелые темы и вечно смотрели на него с жалостью. Григорий жалеть никого не собирался. Дурную цену он называл дурной, плохого мастера бранил за плохую работу, отцу возражал прямо и по делу.

И батюшка отвечал ему искренностью. Татьяна впервые обнаружила, насколько привыкла к Григорию. За ужином она прислушивалась к его разговорам, несколько раз поглядывала украдкой, а потом рассердилась на себя и пораньше ушла к матери.

Дальше скрывать интерес от самой себя становилось всё труднее. По походке Григория Татьяна различала, когда он измотан работой, по голосу — когда доволен результатом. Знала, какой чай он предпочитает, замечала, когда в разговоре с батюшкой тот уже нашел решение и продолжает рассуждать скорее из упрямства.

А после похорон матери Татьяна взяла на себя дом и хозяйство. Вечера проходили за книгами рядом с отцом, днем приходилось разбираться со слугами, поставщиками, мастерами и родней. О замужестве она перестала думать, ведь уехать — значит оставить батюшку одного и отдать дело в чужие руки.

Такого будущего Татьяна для себя уже не хотела.

Григорий в эту устроенную жизнь никак не помещался. Именно он вернул отцу прежнюю хватку, заставил снова увлечься делом, строить планы и сердиться из-за плохо выполненной работы вместо того, чтобы молча сидеть за ужином. Сам Григорий, вероятно, значения этому не придавал. Для Татьяны оно оказалось огромным.

С собственными чувствами дело обстояло хуже. Просить у него обещаний она не собиралась, годами ждать, пока он что-нибудь заметит, тоже не умела. Григорий жил своими замыслами, приезжал, уезжал и никаких планов на нее, судя по всему, не строил.

Несколько дней Татьяна возвращалась к одной и той же мысли и каждый раз пугалась собственной наглости.

Замуж она идти не собиралась. Отца оставлять тоже. От Григория ей хотелось одного — хотя бы однажды получить то, о чем потом можно будет вспоминать всю жизнь. После этого никаких прав, просьб и обещаний.

Так она объясняла себе свой замысел.

В тот вечер, когда еще мать была жива, Татьяна заранее всыпала щепотку снадобья. Много позже, вспоминая тот вечер, она возвращалась именно к этим нескольким минутам. Порошок ей раздобыла доверенная женщина, уверявшая, что средство помогает при бессоннице. Сколько требуется крепкому взрослому мужчине, Татьяна понятия не имела. Пришлось отсыпать на глаз, совсем немного.

Остановиться еще было можно.

Выплеснуть чай в кадку с лимоном, позвать слугу, велеть заварить свежий. Позже, оставшись одна, Татьяна наверняка высмеяла бы собственную дурь и постаралась забыть о ней. Григорий выпил бы обычного чаю и отправился спать.

Татьяна ничего этого не сделала.

Свою будущую жизнь она представляла достаточно ясно. Дом, мастерские, счета, отцовское дело теперь составляли ее мир. А позднее, после смерти матери, она только убедилась, что именно так и должна пройти ее жизнь — в служении роду вместо брата. Замужество подразумевало переезд и необходимость устраиваться уже в чужой семье, тогда как свое место возле отца Татьяна отвоевывала слишком долго.

Григорий в эту жизнь не входил. Поэтому одна ночь казалась выходом. Она же не просит никаких клятв, признаний и разговоров о будущем. Утром каждый продолжит жить по-прежнему.

Так, по крайней мере, Татьяна тогда решила.

В тот вечер Григорий выпил много этого чая.

Татьяна позднее перебрала множество оправданий. Одиночество. Горе. Любовь. Страх навсегда потерять Григория. Собственная готовность воспитать ребенка, если появятся последствия.

Стоило вспомнить его тяжелые веки и затуманенный взгляд, и все эти доводы становились мелкими.

В ту ночь выбирать мог только один человек — Татьяна.

А утром Григорий ничего не помнил.

Свое обещание самой себе она выполнила, никаких намеков и притязаний. Долгое время Татьяна даже гордилась тем, что ничего от него не потребовала. Потом эта гордость стала приносить всё меньше утешения.

Через несколько недель по утрам начала подкатывать дурнота. Сначала Татьяна списывала ее на усталость и недавнее горе, пока однажды запах завтрака не вызвал настоящую «дурноту».

Старая повитуха, знавшая добрую половину московских семейных тайн, осмотрела ее и подтвердила догадку. После ухода женщины Татьяна заперлась в комнате.

О риске она знала с самого начала. В ту ночь просто решила, что от одной встречи вряд ли что-нибудь случится.

Но случилось. Ребенок мог быть только от Григория.

О позоре Татьяна подумала позже. Сначала отчаянно захотелось к матери. Войти в ее спальню, сесть в ногах и рассказать всё до последнего слова. Матушка наверняка пришла бы в ужас, потом потребовала врача, повитуху, еще одного врача, подняла бы весь дом и уже к вечеру распоряжалась бы судьбой будущего младенца.

Татьяна представила это слишком ясно и закрыла лицо ладонями.

Маменька внука так и не увидела.

Как-то на поздних сроках, ближе к сносям, она заставила себя встать и отправилась к отцу.

Якунчиков сидел в кабинете над счетами.

— Батюшка, мне нужно сказать тебе одну вещь.

Отец перестал писать и поднял голову.

Татьяна выпалила:

— У меня будет ребенок.

Якунчиков долго молчал. Потом отложил перо и поднялся.

— Кто отец?

— Это сейчас не важно.

Батюшка отвернулся к окну. Татьяна ждала крика, проклятий, расспросов, но вместо этого через несколько мгновений прозвучал вполне будничный вопрос:

— Он знает?

— Нет.

— Так скажи ему.

— Я не хочу.

Теперь отец посмотрел на нее с явным недоумением.

— Он что же, отказался венец принять?

— Мы об этом не говорили. И я ничего просить не стану.

Якунчиков открыл было рот, передумал и потянулся к колокольчику.

В тот же день он велел позвать врача и ту самую повитуху. Комнату рядом со спальней Татьяны вскоре освободили под детскую, а закупками для младенца батюшка занялся с такой деловитостью, с какой обычно готовил новый торговый контракт.

Об отце ребенка они больше не заговаривали. Татьяна искренне надеялась, что он не связывает его с Григорием. Просто безликий отец его внука.

Московские кумушки со временем всё заметили, родственники зачастили с расспросами, однако отец умел пресекать подобное одним взглядом. Хуже пришлось с бумагами для внебрачного ребенка, особенно когда Якунчиков решил дать внуку свою фамилию. И с этим он в конце концов справился.

Татьяна почему-то была уверена, что родится мальчик.

Мальчик и родился, крепкий, голосистый, с отличным аппетитом и совершенно непонятным пока лицом.

Татьяна долго разглядывала припухшие щеки, нос, лоб, пыталась отыскать хоть что-нибудь от Григория и наконец сдалась.

Новорожденные, как выяснилось, походили прежде всего на новорожденных.