— Гриша…

— Что? Отличная победа. После нее корсиканец опять двинулся на запад.

Толстой покачал головой.

— Может, это такой маневр?

— Ага. До самой Варшавы.

Тут нас обоих прорвало. Французы недовольно и наперебой потребовали перевод. Толстой замотал головой, я тоже отказался.

Защищать гений Наполеона никто особенно не рвался, и разговор ушел к армейским байкам. Седой полковник вспомнил, как в Италии заблудился в трех соснах и полночи вел батальон в противоположную сторону. Толстой ответил историей времен Суворова.

Жозефина, утомившись, велела нести десерт.

К тому времени мне было хорошо, просто хорошо. Я уже не следил за речью, содержимое фужеров видать ударило в голову.

Гости начали разъезжаться далеко за полночь. Толстой досидел почти до конца.

В холле мы договорились встретиться снова, хотя оба уже соображали с заметным запозданием.

— Завтра жду, — постановил я.

— Завтра ты будешь старадать с похмелья, уверен.

— Тогда послезавтра.

— Ага, посмотрим на твое поведение.

Он осторожно обнял меня, стараясь не задеть плечо.

— Рад, что ты живой, Гриша.

Он коротко хлопнул меня по здоровой стороне.

— И я.

На этот раз без шуток.

Проводив его экипаж, я поплелся к лестнице. Оставалось доползти до кровати, желательно без посторонней помощи.

На первом пролете меня нагнал лакей.

— Господин ювелир, Ее Величество просит вас задержаться.

Что, Жозефина хочет пожелать спокойной ночи? Я покорно пошел следом.

Лакей проводил меня в малую гостиную. Жозефина сидела там одна. Пропустив меня внутрь, слуга тихо прикрыл дверь.

Я с ее позволения опустился на стул напротив.

Полчаса назад за столом императрица смотрела совсем иначе.

Настолько иначе, что я даже протрезвел. Видать, сейчас мне предъявят счет…

Глава 24

Когда слуга вышел, в комнате стало тихо, в голове еще бродило вино, плечо нудно тянуло, а стоило моргнуть, так перед глазами тут же всплывала довольная физиономия Толстого.

Внимательно присмотревшись ко мне, Жозефина нарушила молчание.

— Вы устали… Если хотите, поговорим утром.

— Завтра лекарь прочитает мне лекцию о вреде пьянства, — отозвался я. — Боюсь, после этого настроение будет не ахти.

Она чуть усмехнулась:

— А сейчас вы понимаете, о чем я говорю?

— Вроде да. Но если вдруг перейду на русский, зовите врача.

— Тогда я рискну.

Я осторожно сменил позу, чтобы лишний раз не дергать больное плечо. Жозефина начала без предисловий:

— Вы помните украшения, которое сделали для меня?

— Конечно.

Пришлось покопаться в памяти. «Зеркало»? Да, там был запрос на мой полет фантазии, я и разгулялся. А еще вещь-память о любви и Наполеоне. А последний заказ до «Саламандры» мне не ловко вспоминать, там Коленкур меня спровоцировал.

Следом Жозефина припомнила двумысленности всех моих заказов для французской императрицы. Чем дольше она перечисляла мои художества, тем меньше хотелось улыбаться. По отдельности каждая выходка казалась безобидной, нашел изящное решение, допустил легкую вольность. Из уст Жозефины, собранные один за другим, эти эпизоды складывались в неприглядную наглую картину.

— Вам хоть одна из этих вещей не понравилась? — спросил я.

— Нравились все. Именно поэтому я продолжала к вам обращаться.

Вот так, ни упрека, ни желания припереть меня к стенке.

— И я даже ждала, что вы опять придумаете что-нибудь, — продолжила она. — За этим было интересно наблюдать. Потом вы стали позволять себе больше.

К чему она клонит, я прекрасно понимал. Всю свою злость я тогда выплеснул на Коленкура. Но он сам виноват, напросился. А нечего было Элен трогать.

Хм… Элен… Я грустно улыбнулся. Мне ее не хватало.

Жозефина продолжила.

— Я знаю, какую роль там сыграл герцог де Виченца. Он и сейчас, вероятно, скажет, что действовал правильно. Возможно, на его месте многие поступили бы так же.

Мы ненадолго замолчали, я вспомнил этот заказ. Намек читался до того прозрачно, что граничил с угрозой. И носить эту угрозу пришлось женщине, вообще не причастной к интригам Коленкура. Тогда я мнил себя остроумным борцом. Но сидя в кресле напротив императрицы, смотрел на ту историю уже иначе.

— Вы ведь всё поняли? — спросил я.

— Сразу.

— И ничего не сказали.

— А что следовало сказать? Вы были разгорячены. Герцог тоже перестарался. Раздувать эту историю дальше не имело смысла. Да и как женщина я понимаю вас, все же Коленкур немного перешагнул грань дозволенного.

Стало по-настоящему паршиво. Уж лучше бы она устроила громкий разнос, ведь на прямой наезд легко огрызнуться, сославшись на обстоятельства.

— Вы довольно терпеливая заказчица, Ваше Величество.

— Иногда.

Она улыбнулась. Старую историю благополучно замяли.

Следом речь зашла о «саламандре», и тут меня окончательно прижали к ногтю. Уверив, что украшение ей нравится и носит она его с удовольствием, Жозефина дала понять: мою привычку превращать ювелирную работу в эдакие манифесты она видит насквозь.

— Каждый сплетник в ней находит свое, — буркнул я.

— В этом и была ваша забава?

Я хотел отшутиться, однако вопрос прозвучал не раздраженно, пришлось признать:

— Отчасти.

— Я так и думала.

Жозефина посмотрела на меня с легким весельем. Все мои тонкие игры с заказами она читала как открытую книгу.

— Забавно, — крякнул я. — До сегодняшнего вечера мне казалось, что я очень сложный человек.

— Вы сложный. Просто довольно последовательный.

Тут меня прорвало на смех. Плечо отозвалось резкой болью, так что пришлось ограничиться кривой улыбкой.

— Зачем вы всё это вспомнили?

— Потому что хочу заказать еще одно украшение.

Что? Серьезно? Я никогда не пойму женщин, ни-ко-гда.

Слух меня явно подводил, подобное заявление звучало дико.

— У меня?

— Конечно.

— Ваше Величество, вы последние четверть часа объясняете, почему нормальный человек давно нашел бы другого ювелира.

— Я говорила совсем не это. Мне нравятся ваши работы.

Вот так просто и никакого второго дна. Ей действительно импонировало мое ремесло.

Я вспомнил утреннюю камеру с допросами, и возникло вполне циничная мысль: сама вытащила меня из полиции, значит, пришла забирать должок.

— Если речь об утреннем…

Жозефина нахмурилась, сходу уловила направление моих мыслей.

— При чем здесь это?

Я осекся. Несколько секунд она смотрела на меня, потом вздохнула.

— Григорий, я поехала за вами потому, что обещала узнать, что с вами происходит. Мне перестали отвечать, и я решила проверить сама. К украшению это отношения не имеет.

От этого стало еще неудобнее. Я-то уже успел выстроить в голове циничную расчетную сделку, тогда как она ничего подобного, похоже, даже не предполагала.

— Хорошо. Что вы хотите?

— Пока только узнать, согласитесь ли вы выполнить мои условия.

Требования звучали безобидно вроде. От меня требовалась вещь по силам любому толковому парижскому мастеру, созданная из местных материалов и обычным инструментом.

Меня это вполне устраивало, дальше условия стали жестче.

Жозефина попросила обойтись без скрытых надписей, предупреждений, политических намеков и прочих загадок, назначение которых приходится объяснять гостям. Когда она отдельно упомянула саламандру, я не выдержал и усмехнулся.

Последним условием стало обязательное утверждение эскиза. Окончательный вариант тоже выберет она.

Я прищурился.

— То есть вы можете не принять эскиз?

— Могу попросить изменить.

— Даже если я считаю его хорошим?

— Хорошим… Тогда объясните мне, почему так считаете. Я послушаю.

Ничего возмутительного здесь не было, клиенты всю мою прежнюю жизнь вечно ковырялись в чертежах, двигали камни и меняли размеры. Просто от Жозефины я почему-то ожидал другого подхода.