— И ты, смотрю, тоже пока не помер.

В носу предательски защипало. Я отвернулся к столику с напитками и сделал вид, будто безумно заинтересован хрусталем. Тихо выругался.

Федор Иванович промолчал.

Когда снова повернулся, рядом уже стояла Жозефина. Вид у нее был чрезвычайно довольный.

— Подумала, что сегодня вам будет особенно приятно увидеть графа Толстого, барон Саламандра.

На шутки сил не осталось.

— Спасибо, Ваше Величество. Огромное спасибо.

Она слегка склонила голову.

— Оставлю вас. Полагаю, вам есть что обсудить.

Дождавшись, пока Жозефина отойдет, я наконец спросил:

— Ты как здесь очутился?

— Ее Величество прислала приглашение.

Мы перебрались в нишу. Соглядатай, что удивило, не пошел за нами. И это странно. Граф сунул мне бокал, взял второй себе.

Я уже собрался расспросить про наших, когда неподалеку Жозефина, представляя кому-то нового гостя, отчетливо произнесла:

— Генерал-майор граф Толстой.

Я медленно повернул голову.

Толстой невозмутимо смотрел поверх бокала.

— Что? — спросил он.

— Серьезно?

— Что именно?

— Какой чин сейчас назвала императрица?

— Она представила меня гостям.

— Федор Иванович…

У этой сволочи на роже уже проступало совершенно неприличное удовольствие.

— Государь произвел меня в генерал-майоры.

Я оглядел его с ног до головы.

— Ваше превосходительство…

— Гриша…

— Прошу нижайше простить, ваше превосходительство!

Я шутовски поклонился.

— В сумерках субординацию не разглядел.

Толстой страдальчески закатил глаза.

— Я хотел сказать тебе позже, даже шутку придумал, а ты…

— Зря-с. От подчиненных такие вещи скрывать грешно.

— Ты мне не подчиненный.

— Вот сейчас было обидно.

Он расхохотался, и я наконец улыбнулся.

— Забавно выходит, — сказал я. — Меня в плену сделали штабс-капитаном. Тебя — генералом.

— Есть такое.

— Французы удивительно полезны для карьеры.

Толстой салютовал бокалом.

— Смотри им этого не говори. Еще счет за постой выставят.

Отсмеявшись, мы минут десять просто трепались, перебивая друг друга и перепрыгивая с одного на другое. До войны так и не добрались.

Потом Толстой внезапно замолчал.

Я потянулся за бокалом и заодно задрал манжету. На запястье показалась багрово-синяя полоса.

— Покажи, — жестко сказал граф.

— Там смотреть не на что.

— Григорий.

Спорить было бесполезно. Я сдвинул рубашку выше.

Толстой осторожно взял меня за кисть. Лицо у него сразу потемнело.

— Кто?

— Долго рассказывать. Жить буду. Доктор даже плечо обещал вернуть в рабочее состояние.

— Руки целы?

— Перед выходом нитку в иголку вдел. С первого раза.

Он кивнул, дальше не стал расспрашивать.

Мы посидели. С Толстым это получалось легко, никаких мучительных пауз, светской возни, попыток срочно заполнить тишину любезностью.

Через некоторое время он бросил:

— Жозефина вовремя успела?

Я прищурился.

— Откуда знаешь?

— Пытался вытрясти душу из Парижа и выяснить, в какой подвал тебя уволокли.

Тут пришлось слушать внимательно. Еще пару дней назад новоиспеченный генерал попросил одну светскую даму следить за слухами вокруг русского пленника в Мальмезоне. Когда я пропал, ее знакомые быстро выяснили адрес. Потом туда сунулся человек Жозефины и вернулся ни с чем. Тогда Толстой поднял шум.

— Мне всё это сразу не понравилось, — пояснил он. — Передал сюда записку.

— Через ту же мадам?

— Ага. В ее салоне полно людей, которые бывают у императрицы.

— Шустро.

— Париж — большая деревня. Так что сплетни тут…

Я покачал головой.

— После этого Жозефина и поехала?

— Что она решила после записки — понятия не имею. Увидел ее только здесь.

Выходит, меня вытаскивали сразу с двух сторон. Императрица разозлилась из-за полицейских отписок, Толстой тем временем дергал знакомых, понятия не имея, что происходит в кабинете Ренара.

— Спасибо, Федор.

Он отмахнулся.

— Брось.

— Тогда передай большое человеческое спасибо своей даме.

— О, а это передам.

На том и закончили. Без речей о дружбе и прочей торжественной чепухи.

Господи, как же хорошо снова говорить по-русски. С Толстым можно было сказать «дурость», послать всё к лешему и спокойно жить дальше.

— Давай еще выпьем, — попросил я.

Он посмотрел на мой бокал.

— Себе налей. — буркнул я. — Буду смотреть и завидовать.

— Эскулап запретил?

— Ага, одна тара на вечер.

Толстой с удовольствием отпил.

— Хороший врач, бережет тебя.

— Ваше превосходительство, генеральские эполеты сильнее портят ваш характер.

Он усмехнулся. К нам подвалил разодетый француз и поинтересовался, над чем мы так веселимся.

Толстой посмотрел на меня.

— Переводить будем? — спросил по-русски.

— Ни за что на свете.

Француз насупился и потребовал объяснений. Толстой невозмутимо поднял бокал в его сторону. Я устроился в кресле удобнее и вытянул ноги. Плечо дергало, зато рядом сидел живой Толстой. Генерал, чтоб его.

С таким раскладом можно было хотя бы час не думать о полиции.

Французский хлыщ перевода все-таки добился.

— Мы обсуждали особенности военной службы, — миролюбиво пояснил Толстой.

— С таким весельем?

— Меня взяли в плен полковником, — граф развел руками. — Нынче я генерал.

Француз несколько раз моргнул и повернулся ко мне.

— И вы?

— Меня брали скромным ювелиром. Теперь дослужился до штабс-капитана. Еще полгода подержите нас здесь, и придется срочно выдворять обоих ради вашей государственной безопасности.

Француз заржал, привлек внимание приятеля и принялся пересказывать ему. Кажется, весь Париж знал о наших чинах, поэтому не понятно почему этот человек удивлялся. Или не весь? Хотя с них станется, зажать такие вести, все же бьет по самолюбию.

За столом разговор быстро скатился с политики на обычную жизнь. Сначала кто-то спросил про русскую зиму, потом добрались до дорог. Через десять минут французы уже всерьез недоумевали, как мы выживаем в стране, где зимой можно отморозить уши, весной и осенью утонуть в грязи, а летом все дружно жалуются на жару.

— Очень просто, — пожал я плечами. — Ждем следующего сезона, чтобы ругать предыдущий.

Толстой усмехнулся.

— Похоже на правду.

Один офицер прицепился к выражению «где наша не пропадала», которое граф случайно ввернул в рассказ про какой-то марш.

Пришлось объяснять.

— Представьте: перед вами затея, и вы заранее знаете, что добра из нее, скорее всего, не выйдет.

— Тогда зачем ее начинать? — совершенно резонно спросил француз.

— С таким подходом вы русский язык никогда не освоите.

Толстой поперхнулся вином.

Жозефина со смехом велела оставить нас в покое, пока мы не добили французскую грамматику.

После второго бокала, который подсунул граф втихаря от лекаря, боль притупилась. Рядом сидел старый приятель, французские офицеры оказались вполне терпимыми людьми.

Чуть позже за столом всплыла свежая армейская депеша. Молодой адъютант с жаром принялся рассказывать, как при Добром русские варвары попытались перерезать Великой армии дорогу, после чего Бонапарт блестящим маневром разметал их и победоносно проследовал к Орше.

Мы с Толстым переглянулись.

— Только молчи, — процедил граф по-русски.

— Я еще слова не сказал.

— У тебя на лице все написано.

— Это румянец от бордо.

Адъютант услышал шепот.

— Господа, вам есть что возразить?

— Боже упаси, — ответил я по-французски. — На войне всякое бывает. Иногда армия выигрывает сражение, а потом почему-то всё быстрее идет на запад.

— Именно так! — просиял юноша.

Я повернулся к Толстому.

— Главное, карту к победному донесению не прикладывать.

Он фыркнул прямо в бокал.