Когда мы остались одни, Толстой повернулся ко мне:

— Как думаешь, за фуражом пошли или в обход?

— Понтонеров ради сена не поднимают. Наполеон, похоже, поворачивает к Калужской дороге и хочет вынудить русских уйти из-под Можайска.

— Когда они двинулись?

— Не знаю. Пока весть летела до Познани, наши либо разгадали замысел, либо опоздали.

Утром Делорм скомандовал выступать дальше на запад. Пока в России корпуса сходились у Калужской дороги, я мог лишь считать версты, которые колеса оставляли позади на пути вглубь Европы.

После Познани Делорм сторожил усерднее, не позволял засиживаться с офицерами, прибывшими прямиком из действующей армии. Глупо как по мне. Мы все равно пленные, не вижу смысла отгораживать нас от информации.

На почтовых станциях капитан самолично принимал депеши, запирался в отведенных комнатах и первым делом убирал со столов любую мало-мальски важную бумагу. Даже карты Толстому теперь дозволяли в компании людей, бесконечно далеких от штабных секретов.

Впрочем, вся эта осторожность мало помогала. Французы берегли государственные тайны, при этом с упоением судачили о собственных бедах.

В Глогау за ужином рядом с нами оказался инженерный капитан. Предупреждение Делорма о русских за столом он пропустил мимо ушей и весь вечер костил разбитые дороги.

— Эти понтоны… Проклятье! Пришлось тащить их через две колонны, — жаловался он соседу, словно нас рядом и не было. — Сначала гонят к одной переправе, на полпути разворачивают к другой. Артиллерия стоит, кони мрут, адъютанты мечутся в поисках начальства.

Я спросил об устройстве осей в понтонном парке, пытаясь сойтись на этой почве с человеком. Капитан пустился в объяснения, подробно описывая сломанные крепления и косогоры, на которых тяжелые фургоны застревали. После его рассказа сомнений не осталось, что к югу потянулись целые корпуса с осадным парком.

— Неужто Бонапарт и впрямь решил обойти Можайск? — спросил Толстой, когда мы остались одни.

— Похоже на то. Оставил заслон для вида, основные силы двинул через Верею на Боровск. Вероятно, рассчитывал выскочить на Калужскую дорогу и ударить нашим во фланг.

— Наши-то не спят. Слышал, как инженер поминал казаков? Житья им в тылу не дают.

— Значит, разъезды вовремя заметили маневр.

В Бунцлау мы получили новые вести. Раненый саксонский ротмистр возвращался восвояси и за карточным столом щедро делился подробностями. Его полк дважды менял направление у Боровска: то прикрывал инженеров, то несся спасать обозы от летучих отрядов Платова.

— Французы думали, там одни казаки, — ротмистр со стуком бросил карту на стол. — А наткнулись на целые батальоны. Говорят, этот ваш Дохтуров успел занять город раньше нас. А «лешие» эти… жуть…

Мы с Толстым переглянулись. Отряд в деле. А Дохтуров — генерал основательный и по одним слухам корпус с места не сорвет. Значит, русский штаб уже разобрался в маневре.

Через день почтмейстер-немец подтвердил наши догадки и упомянул Дорохова. Его кавалеристы засекли французские колонны еще у Вереи, после чего гонцы помчались к Кутузову. Коновницын распорядился закрыть дорогу, Багратион двинул подмогу, Милорадович остался на старых позициях под Можайском — на случай обмана. Мы с графом еле скрывали довольство.

— Смотри-ка, — Толстой принялся загибать пальцы, сводя рассказы воедино. — Кутузов не потащил всю армию на юг. Дохтуров запер путь, Багратион подкрепил, Милорадович стережет старый рубеж.

— Мудро. Наполеон мог изобразить отход и дождаться, пока наши откроют дорогу на Москву.

— А Платов тем временем потрошит их обозы.

— И то верно. Чем дальше Бонапарт забирается в сторону от Смоленского тракта, тем сложнее ему кормить эту ораву.

Под Герлицем нам попался военный лекарь при обозе раненых. Он видел стычки у двух переправ и без прикрас описывал пережитое. Русские избегали лобовой схватки: несколько часов держали проход, ставили батареи, били картечью и отходили к следующему перелеску. Французам доставалась пустая земля; за каждую такую версту они платили лошадьми и людьми. Понтонеры работали под огнем, хвост обозов растянулся до самой Вереи.

В Бауцене Делорм расщедрился и позволил Толстому перекинуться в карты с саксонцами, сам пристроившись рядом. Один из майоров завел речь о зимнем платье.

— Дивизии велели готовить теплую амуницию к отправке на Калугу, — ворчал он. — А вчера — нате! Новый приказ: весь груз разворачивать на Смоленск.

— Видно, после Боровска планы переменились, — вставил Толстой, не отрываясь от игры.

Майор пожал плечами:

— Нам причин не объясняют. Прислали новый адрес — и вези как хочешь.

В Дрездене сомнений уже не осталось. Французский комиссар, ведавший госпиталями, говорил открыто. Делорм запретил ему упоминать численность войск, зато склады секретом не считались. Наполеон оставил попытки прорваться на юг. Русские заперли Калужскую дорогу, и император не решился отдаляться от Смоленского тракта, рискуя потерять связь с Европой. Армия возвращалась к Гжатску и Вязьме, чтобы занять линию зимних квартир.

— Весь этот люд в Смоленске не поместится, — засомневался Толстой.

— И не должен, — отозвался комиссар, попивая вино. — Гвардия и штаб займут город. Остальных распределят по дороге к Витебску и Могилеву. Сейчас только и забот, что считать фураж.

Для комиссара весенний поход был уже решен. Наполеон сохранил костяк армии, однако до зимних квартир предстояло дотопать. Русские наверняка пойдут следом: Платов двинется параллельно, малые отряды станут теснить фланги, выбивать связных и фуражиров. Французы еще могли закрепиться в Смоленске; при худшем исходе отступление продолжится дальше.

После того как Бородино не случилось, людей у них осталось побольше, чем мы думали весной, до Смоленска дойдут крепкими полками. Я поделился своими соображениями с графом.

— Пожалуй. Потому наши и не полезут на них всей массой. Багратион, верно, рвется в бой, однако Кутузов не даст губить людей. Станет давить на хвосты, изматывать арьергарды. Часть останутся в кулаке, часть пойдет следом и вцепится в обозы. Ну а нашему брату достанутся курьеры да штабные.

Толстой невесело усмехнулся:

— Ты уже всю кампанию за генералов расписал.

— А чем еще в плену заниматься? Разве что карты метать.

После Дрездена немцы стали иначе смотреть на наших конвоиров. В Лейпциге хозяин постоялого двора, прежде заискивавший, потребовал звонкую монету за овес и только затем открыл амбар. Делорм тыкал ему в нос предписание, однако немец въедливо прочитал каждую букву и отсыпал ровно столько, сколько полагалось по бумаге, ни монетой больше.

В Эрфурте служащие исполняли приказы дотошно, а на посулы «будущей оплаты» качали головами. Саксонские офицеры тревожно выспрашивали, много ли их земляков осталось в бескрайних снегах России. Встречные пруссаки помалкивали и с сомнением глядели на французские мундиры. Открыто спорить с Наполеоном еще никто не смел, зато деньги уже считали.

За Майнцем мы пересекли Рейн. На западном берегу Делорма поджидал нарочный из Парижа. Капитан вскрыл пакет прямо при нас и даже не попытался скрыть досаду.

— В столице вам придется разделиться, — объявил он, глядя в бумаги. — Графа Толстого примет комендант. Его поселят в частном доме, под надзор и честное слово.

— А что же Григорий Пантелеевич? — недовольно спросил Толстой.

— За ним прибудет другой конвой.

— Куда его?

— В предписании не сказано, — отрезал Делорм. — В Париже карету останавливать запрещено, окна приказано держать закрытыми.

Он аккуратно убрал лист в папку. До Парижа оставалось всего ничего, и там нас должны были разлучить. Мы с графом понимали, куда меня тащат, поэтому нам оставалось только ждать.

За Рейном мы поехали быстрее. Теперь Делорм заблаговременно высылал вперед жандарма с подорожной, и на крупных станциях нас уже ждали свежие лошади. Постильоны работали споро, мосты содержались в отменном порядке; на главном имперском тракте нас почти не задерживали поломки и встречные обозы. Первые перегоны по исправной дороге дались легко. Вскоре я уже невольно считал версты: с каждым перегоном до Парижа оставалось все меньше, а тревога становилась ощутимее.