Потом высянилось, что нас ждали Лович, Кутно, Познань. Дальше — Силезия и Дрезден. В Познани нас перебрасывали на баланс капитана Делорма. На всю дорогу до Мальмезона штабные закладывали полтора месяца.

Выскользнув во двор под предлогом осмотра нашей новой коляски, я быстро оценил обстановку. Лошади мерно жевали овес в конюшне, упряжь висела на стенах. У хозяйственных ворот — ни души. Бошан всё еще терзал поваренка где-то у черного хода. Вдвоем мы могли бы запрячь рысаков и раствориться в темноте задолго до того, как Латур прочухается и соберет своих пьяных стрелков.

За спиной скрипнула дверь.

На крыльцо вышел Толстой.

— Который час?

— Без четверти полночь.

Федор Иванович окинул взглядом двор, задержался на темной громаде ворот и посмотрел на дом.

Расстояние до конюшни — двадцать шагов. Но граф дал офицерское слово. Если я сорвусь один, французы моментально решат, что Толстой в доле. Никаким клятвам больше не поверят, и до самого Парижа он поедет в кандалах.

Мы вернулись назад. Внутри Федор Иванович даже помог окосевшему Латуру согнать жандармов в кучу. В полночь мы перешагнули порог своей каморки и дождались, пока снаружи закроется засов.

Из Варшавы мы выкатились на рассвете. Карета Левицкого, запряженная его же сытыми рысаками, шла мягко. Врач сразу засунул кувшин с горелкой под свое сиденье, категорически запретив обсуждать лечебные свойства алкоголя до самого Дрездена. Латур, хмурый от похмелья, прижимал к груди пакет с документами.

Сам Левицкий стоял у комендатуры, мрачно сверля взглядом свой бывший экипаж. Толстой даже не повернул головы в его сторону.

Полтора месяца… А в это время война развивалась для меня непредсказуемо.

Глава 17

Мы ехали на коляске Левицкого и впервые за долгое время я выдерживал по нескольку часов езды, даже рытвины причиняли лишь терпимую боль.

В Ловиче за обедом адъютант зачитал свежий бюллетень. Известия оставались прежними, русские покинули укрепления под Можайском, французы теснят их и продолжают наступление. Толстой забрал листок и первым делом посмотрел на дату.

— Шесть дней прошло, — усмехнулся он уголком рта. — В прошлом выпуске они точно так же «отходили к следующему рубежу».

— Позиции меняются, граф, — возразил адъютант. — Это тактическое отступление, оно идет планомерно, версту за верстой.

— Вот оно что. А я-то, грешным делом, решил, что вы неделю топчетесь на одном месте.

Когда Латур нехотя разложил карту и принялся рассматривать деревни, я пересел поближе и прикинул расстояние. Радовало, что чем дальше, тем больше вольницы нам давалось, поэтому особой секретности уже не было. За две недели французская армия продвинулась на сущую безделицу, хотя в бюллетенях писали о непрерывных успехах.

В Кутно нам встретился артиллерийский капитан, покинувший армию восемь дней назад. Левую руку он держал на перевязи, и за ужином Толстой помогал нарезать еду. Капитан поблагодарил его и рассказал, как французы заняли высоту у дороги, а к вечеру русские увели основные силы за реку. Несколько батарей прикрывали пехоту огнем, пока саперы разбирали мосты.

— Ваши орудия подоспели вовремя? — поинтересовался я.

— Лишь малая часть, — капитан досадливо поморщился. — Упряжь прибыла только к ночи, лошадей катастрофически не хватает. Пока подтягивали тяжелые пушки, ваши уже ушли в леса.

В бюллетенях об этом не писали ни слова. Русские действовали расчетливо, оставляли столько людей, сколько нужно, чтобы заставить французов развернуться в боевой порядок, и ускользали прежде, чем Наполеон успевал нанести удар.

На следующее утро через станцию провели партию русских пленных. Конвой не позволил нам подойти, однако Толстой успел узнать среди них поручика-пехотинца. Оба сняли головные уборы, молча приветствуя друг друга. Поручик шел сам, придерживая раненую руку на окровавленной перевязи.

Вечером Латур обмолвился, что уже две недели тянутся переговоры. Сперва договорились хоронить убитых на нейтральных участках, затем начали обменивать тяжелораненых и младших офицеров.

— Что же, до мира еще далеко? — спросил Толстой.

— Ваш государь требует, чтобы французские войска сперва покинули Россию, — Латур пожал плечами. — Наполеон на это никогда не согласится.

— Стало быть, посланники продолжат наматывать версты.

— Людей возвращают, и то хлеб — так же вы говорите.

Я хмыкнул и спросил об Удино, однако маршал все еще оставался в русском расположении: в списки его пока не включили. О нашей участи Латур ничего не знал.

К Познани я свел воедино газетные строки и случайные рассказы встречных офицеров. Почти месяц русская армия уклонялась от генерального сражения. Арьергарды цеплялись за переправы, выигрывали время до сумерек, после чего полки отходили вглубь страны. Французы порой врезались в колонны на марше, захватывали людей и пушки; казаки отвечали набегами на обозы. Всей русской армии Наполеон перед собой так и не увидел.

В комнате над станционной конторой мы с Толстым вновь обсудили услышанное.

— Помнишь, как ты располагал наши полки под Бородином? — Он взглянул на меня с прищуром. — Ты ведь был уверен, что обе армии сойдутся именно там.

— Это казалось неизбежным. Нашим нужно закрыть дорогу на Москву, Наполеон хочет покончить со всем одним ударом.

— И что же теперь? Наши держатся до вечера и уходят.

— Пока получается так, да. — Я задумчиво почесал лоб. — Бертье и Мюрата нет, Ней ранен. Новым людям в штабе нужно вдвое больше времени, чтобы согласовать движение корпусов. Кавалерия выдыхается, лошадей все меньше.

Толстой медленно провел ладонью по столу.

— Выходит, с Бородином ты ошибся?

— С местом и способом большой битвы — возможно. Я считал этот вариант самым вероятным, только и всего.

Не говорить же ему, что это не ошибка, а самое настоящее изменение истории.

— И хорошо, что ошибся?

— Конечно, если удастся избежать одной кровавой бойни. Арьергарды, правда, платят за это спасение своей кровью каждый божий день.

Он заговорил о Кульневе и Давыдове, однако у меня сведений было не больше. Где-то между Можайском и французскими тылами действовали наши отряды. Я вспоминал донесения и Фигнера на лесных тропах, порой казалось, будто бумаги все еще лежат передо мной и остается только раздать поручения.

В Познани нас задержали. Капитан Делорм прибыл под вечер, эдакий аккуратный офицер в сопровождении шестерых жандармов. Латур передал ему кипу бумаг, от списков пленных до счетов за починку экипажа.

Мы ждали в соседней зале. Дверь прикрыли кое-как, поэтому часть разговора мы слышали.

— Граф Толстой верен слову, — наставлял Латур преемника. — Любит играть в карты и охотно заводит знакомства.

— А второй? — осведомился Делорм.

— Этот постоянно возится с механизмами, поглядывает оружие и, сдается мне, читает любые бумаги, до которых может дотянуться. Советую запирать стол, если он поблизости.

Я чуть не поперхнулся от возмущения, а Толстой еле сдержал смешок, прикрыв рот.

За ужином к Толстому подсел чиновник из канцелярии. Проиграв пару партий, он принялся жаловаться на бесконечную переписку: Париж и военное министерство требовали копии каждого распоряжения в трех экземплярах.

— Это из-за нас столько хлопот? — полюбопытствовал Толстой.

— Вас приказано вести по особому ведомству, отдельно от общих списков, — чиновник вздохнул. — Обмен идет своим чередом, ваши дела — своим.

— А Удино на нас менять не желают?

Канцелярист воровато покосился на Делорма.

— По вашей участи распоряжений не поступало.

После ужина Латур тепло попрощался с нами, пожелал доехать без дуэлей и отбыл в комендатуру. Ночью на станцию прискакал курьер с востока. Делорм с чиновником заперлись в кабинете, однако один из офицеров охраны позже проговорился, что переговоры сорваны. Понтонные части и несколько пехотных корпусов спешно снимались с Можайской дороги. Он упомянул Верею и Боровск.