Писульку благополучно подшили в медицинской канцелярии; сгодится и такой навар, пусть теперь читают о моем состоянии, а то я устал уже каждому лекарю все расписывать. Спасибо графу, руки хотя бы вспомнили как перо ложится в руку.

— Приступы после марша? — буркнул круглолицый.

— К ночи сильнее дергает.

— При погрузке?

— Если закидывают с правого борта — хоть волком вой.

Санитар потрошил бинты. Фразы я цедил сквозь зубы, изображая крайнее изнеможение. На деле уже садился без помощи, рука почти перестала дрожать. Прижми обстоятельства — одного хорошего рывка хватило бы.

Меня величали по чину, санитары лапали бережно, словно хрустальную вазу. Почет рос вместе с числом штыков. Истинно государева милость: сперва повысили, потом вдвое крепче заперли.

Эскулапы свернули склянки и ушли. У стола остались Латур с залетным штабным. Санитары привалили меня к дальней стене — нечего мешать. Толмач потерял интерес, я прикрыл глаза и обратился в слух.

Толстой слушал как эскулап зарубил ему и вино, и картишки: больному, дескать, требуется абсолютный покой. Федор Иваныч выслушал это с подозрительным смирением.

— Покой, любезнейший, наступит утром, когда меня снова примотают к доскам, — прокряхтел граф. — А сейчас плесните хоть каплю.

— Она вам во вред.

— Во вред ваше невежество, доктор. Вино лечит.

Лекарь с мольбой выкатил глаза на Латура. Полковник прикинул, что час графского нытья вымотает нервы сильнее партии в фараона, и разрешил. За стол, правда, усадил толмача и того самого штабного капитана — присматривать.

Федор Иваныч взбил подушки. Цедил подкрашенную кислятину, морщился совершенно искренне и с ходу раздувал крохотный скандал.

— Господа, я не наглею и не требую бургундского. Дайте хотя бы жидкость, которая еще помнит вкус винограда!

— Сдавайте, граф, — устало осадил его капитан.

— Когда я не скорблю за судьбу всей Европы, сдаю лучше.

Толстой покладисто кивнул и сгреб колоду.

Первые две сдачи он отдал без боя. Это уже традиция. Почему только французы ведутся? Потом выпотрошил капитана, следом раздел штабного, на десерт снова приложил капитана. От звонкой монеты брезгливо отмахнулся. Хотя они настаивали. Впервые вижу такое — отказ от денег ради чего-то эфемерного или услуги.

Главную новость глубокой ночью принес гонец с востока. Депеши при пленных, разумеется, не читали. Хватило ругани у дверей.

— Ваш царь уперся. Решил продолжать, — бросил он Толстому, тасуя колоду.

Граф держал карты у самой груди, берег больной бок.

— Продолжать что именно?

— Войну.

— Ответил отказом?

Капитан скосил глаза на Латура. Тот маячил у окна и грел уши.

— Он отверг условия.

— Стало быть, послал к черту.

— У вас, русских, эта дурь именуется гордостью?

— Ответом.

Француз дернулся огрызнуться. Толстой тоже не стал обострять: шлепнул карту, отдал взятку и демонстративно уткнулся в стакан.

Я задумался. А ведь до этого были слухи, что сам Александр просил о мире. Значит, не сошлись в цене.

Да уж, видать, царь уперся. Мира не будет.

Глава 15

Под первым приказом Юсупов черканул свою подпись и едва не посадил кляксу, пальцы мелко дрожали. До французов лежали десятки верст осенней распутицы, тянулись обозы, рыскали казачьи разъезды, гнили у дорог мертвецы. Чернила подсохли.

Батюшка в столице орал о безумии, матушка со слезами гнала домой. Ее свернутое письмо Юсупов утром сунул в ящик стола, под рапорты с потерями.

Под штаб реквизировали контору управляющего. Красное дерево завалили картами, ведомостями, мятыми донесениями партизан. У окна писарь Сперанского царапал пером бумагу; Пестель рылся в счетах; Сергей Муравьев-Апостол ругался с молодыми поручиками из-за местных проводников.

Да, в Петербурге половина этих господ до хрипоты рассуждала бы об отечестве, но здесь болтовня выветрилась, мерилом всему стали запасной конь да угрюмый мужик, способный провести сотню через чащу и никому потом не проболтаться.

— От Фигнера. — Сергей Муравьев-Апостол швырнул на стол измятый лист. — Двух французских связных взяли. Пакет отправили Барклаю. Ночью разобрали мост у безымянной речки. Их генерала ранили, чин выясняют.

— Убыль?

— Двоих стрелков посекло. Казак пропал. Проводник вернулся.

Пестель занес запись в журнал.

— Врачебные ящики у Фигнера?

— Один полон, второй выпотрошили.

— Откуда даем?

Пальцем в ведомость Пестель уперся сразу:

— С третьего двора, от Сперанского. Управляющий требует бумагу. Вчера Давыдову отдали две подводы, теперь трясется над каждым тюком.

Писарь вскинул голову:

— Михаил Михайлович приказал с третьего двора под запись отпускать!

Юсупов хмуро заметил:

— Пишите: для раненых фигнеровской партии и казаков.

— Управляющий заартачится…

— Пусть катится к черту.

Насупившись, писарь склонился над листом. Муравьев-Апостол подтянул к себе карту.

Штаб со скрипом пережевывал повседневную рутину. У Юсупова были люди и деньги, сам Сперанский с поддержи Варвары отлично справлялся с Отрядом. Войсковую часть тащили офицеры, в лесах рвали жилы Фигнер с Давыдовым. Все держались друг за друга и кое-как удерживали то, что собрал Саламандра.

В Архангельском Григорий Пантелеевич гонял их до седьмого пота. Борис вспоминал как за окнами переминались лошади, в соседней зале грызлись Толстой с Давыдовым, а Саламандра, щуря красные от недосыпа глаза, долбил вопросами:

Командир убит — кто принимает людей?

Связь висит на одном казаке — с кого спрос при перехвате?

У неприятеля выбило начальника штаба — куда бить?

Партия уходит в лес на три дня — кто ее кормит?

Сил мало: резать генерала или жечь мост?

Браваду Саламандра терпел минуты две. Затем требовал назвать число подвод, время марша, запасных коней и следующего гонца. Цифры, только цифры.

Юсупов встряхнул голову, будто смахивая наваждение.

К полудню привезли Кульнева.

Двое солдат внесли генерала в кресле с осторожностью. Кульнев обложил обоих, велел придвинуть его к карте и сделать лица попроще. Муравьев-Апостол развернул кресло к столу.

Огромные колеса, дубовая спинка, ремни, рычаги — работа старика Кулибина. Кульнев зло налегал на обода и огрызался при каждой попытке помочь.

Записку Кулибина Юсупов прочел, старик писал, что Саламандра обещал поставить Кульнева на ноги, а пока надобно на этом кресле покататься. Зная Григория, Юсупов не сомневался в его обещании, хотя верилось с струдом.

Палец Кульнева уперся в район Можайска.

— Что там?

— Стычки у старых батарей, — сразу отозвался Муравьев-Апостол. — Француз давит по тракту. Наши держатся часа три, потом отходят. На переправе спалили настил.

— Резервы?

— Стянули к следующему рубежу. Давыдов требует свежих лошадей.

— Надо выдать. Завтра попросит пехоту, тогда кони тем более понадобятся.

Пестель зашуршал бумагами:

— Отдадим Давыдову — северная линия оглохнет.

Кульнев перевел взгляд на Юсупова.

— Решайте. Лошадь в поле втрое дороже той, что «сидит» в бумагах.

В памяти отозвался голос Григория: «Считайте потери при каждом шаге».

— Давыдову выдать половину. На северную линию отобрать выносливых гонцовских коней. Пестель, пишите. Сергей Иванович, проводников — к казакам. Платить серебром.

— Сделаем, — кивнул Муравьев-Апостол.

Кульнев покосился на карту.

— Решение дрянь. Зато без дыр.

Писарь без проволочек набросал расписку. За столом заговорили о текущей обстановке на войне, взялись за Можайск.

У бродов и старых редутов карту усеяли кресты. Французы перли вперед; русские огрызались, дрались насмерть и отходили мимо горящих деревень. Вязкая рубка, где жерновами служили люди.