В этот момент за дверью раздался шум, кажется француз слишком близко к сердцу воспринимают потерю императора, а некоторые не могут в это поверить, отсюда и драки. Даву выскочил наружу вместе с лекарем.

Я, пользуясь случаем шикнул на Якунчикову:

— Останетесь — он вынет из меня все, используя вас.

В углу кто-то судорожно вздохнул, кажется Антипка. Я не обернулся.

Татьяна удивленно приоткрыла рот.

Опустив глаза на край одеяла, она почти сразу снова посмотрела мне в лицо.

— Значит, вы за меня боитесь.

— Я боюсь, что через вас доберутся до меня.

— Это разные вещи?

Вот что ей ответить? Я никогда не был силен в женской психологии. И никогда не мог понять женщин. Да, были исключения, но они скорее подчеркивали правило.

— Уходите, — повторил я.

В этот момент вошел Даву, он быстро отдал распоряжения по усмирению смутьянов и хмуро смотрел на Татьяну.

— Думаю, вас надо вернуть семье, — заявил Даву. — Если пообещаете больше не совершать подобные глупости.

Он жестом показал на ее мужской наряд. Она отвела взгляд.

— Хорошо. Я дам слово. Уйду вместе с Антипом.

Антипка у стены тут же вскинулся. Французский офицер запротестовал: для них парень оставался ценным свидетелем. Даву выслушал подчиненного, не шевельнувшись.

— Без него не уйду, — отрезала Татьяна.

Раненая пленница под конвоем ухитрялась диктовать условия так, словно сама позволяла французам достойно выбраться из неловкого положения.

— Антип — человек моего дома. Через ваши посты одна не пойду.

Офицер снова завел волынку о пользе допроса, однако Татьяна перебила его, обращаясь к маршалу:

— Я требую только Антипа. Саламандру в придачу просить пока не стану.

У дверей кто-то из французов хмыкнул. Врач поспешно отвернулся к тазу.

Толстой повернул голову к Даву.

— После такой огласки девице нельзя идти через посты одной, — прохрипел он. — Нужен человек ее дома. В противном случае слухов станет еще больше.

Граф напомнил о приличиях, понятных Даву. Маршал переговорил с врачом. Тот подтвердил, что перевозка возможна. Даву глянул на Антипку, оценивая последствия. Один избитый дворовый не стоил шума, который поднимется, если французы начнут удерживать купеческую дочь силой. Да и зачем ему дворовый когда у него в руках Саламандра с Толстым?

— Обоих — под честное слово, — распорядился Даву. — Записать условия.

Татьяна и Антип обязуются не возвращаться к русским частям, не служить связными и не передавать известий. Их проводят до места передачи.

— Антипа по дороге не трогать, — добавила Татьяна.

Даву коротко кивнул конвою. Эта подробность его уже не занимала.

Когда Антипку развязали, он первым делом подошел к Татьяне и встал чуть позади, как положено верному слуге.

— Я сама пойду, Антип, — бросила она, не оборачиваясь.

— Как скажешь, барышня.

За ширмой Татьяну переодели в рубаху и темный плащ. Французы суетились, явно желая поскорее замять конфуз. Напрасные надежды: такие истории потом годами пересказывают шепотом.

Когда она вышла, от прежнего мальчишки не осталось следа. Остриженные волосы, бледное лицо, сжатые в нитку губы. Татьяна шла сама, отказавшись от помощи лекаря. Ей позволили приблизиться на три шага.

— Добились своего? — спросила она.

Я промолчал. Знаю, это для женщин хуже, чем сморозить глупость, но я действительно не знал что ей сказать.

— Без меня вам будет легче молчать?

Хотелось много чего сказать, но я выдавил одно слово:

— Да.

Ее щека дрогнула. За эту правду я корил себя, хотя ложь вышла бы еще подлее и подарила бы ей надежду.

— Я вам этого не прощу, — сказала Татьяна.

Она задышала чаще.

— Вы решили за меня, — прошептала Татьяна. — Значит, я не скажу, зачем на самом деле пришла на эту войну.

Смысл ее слов от меня ускользнул. В голову полезла всякая чушь: любовь, долг, месть за брата. Любая догадка могла оказаться верной, однако в глазах Татьяны стояло нечто иное, недоступное мне.

— Татьяна…

Она резко развернулась.

— Идем, Антип.

Антипка отвесил мне поклон.

— Сберегу, ваше благородие.

— Знаю.

Больше слов не нашлось.

Лазарет опустел. Даву тоже вышел вслед за Татьяной.

Долгое время Толстой смотрел в потолок.

— Господин Саламандра, — произнес он, — вы распорядились ее сердцем как деталью какой-нибудь золотой шкатулки.

Я повернул голову. Да что ж вы все в душу мне лезете?

Друг не простил мне пленения Наполеона. Татьяна не простила собственного спасения.

И самое обидное заключалось в том, что, в любом случае я все равно поступил бы так же.

Глава 10

Август 1812 г.

Иван.

На таком ходу, от которого любая кобыла сдохла бы, Иван въехал на «Авроре» в передовой двор. Выбрав у амбара клочок земли потверже, притер машину к стене и лишь тогда отпустил рычаги. Пальцы свело, плечи задеревенели. Выбираться пришлось боком, сначала Иван ткнул в жижу трость, навалился на нее и осторожно отцепился от борта. Со стороны — калека, зато возле раскрытого кожуха он двигался как рыба в воде. За месяцы после ранения Иван изучил машину и по звуку различал, какой узел выдержит еще версту, а какой сейчас разнесет.

Во дворе шумела отступающая армия.

У колодца лекарь на живую латал какого-то поручика. Возле забора обозные хрипло собачились с казаками из-за коней, двое курьеров, застряв в узких воротах, костерили весь белый свет. На лавке у амбара теснились раненые — кто с грязной тряпкой на голове, кто с рукой в лубках. Сгрудившиеся над картой офицеры перебирали ворох записок, пока адъютант монотонно диктовал писарю номера частей, ушедших к Дорогобужской дороге.

Глубоким тылом тут и не пахло. Обычный проходной двор за арьергардом — временная дыра, куда начальство стаскивало людей. Важного пленника здесь еще можно продержать пару часов. Крепостью это место назвал бы лишь идиот, сроду не видевший толковой фортификации.

Следом спрыгнул Фигнер. Его повело; едва не впечатавшись в борт, он выругался и похромал к офицерам. Старшинство принадлежало ему, а машина и маршрут оставались за Иваном, людей, караул и прочие хлопоты Фигнер забрал себе, что несказанно радовало бывшего телохранителя.

На полу «Авроры» сидел Наполеон. Ремни впились в запястья и лодыжки, рот замотан тряпьем. Злой взгляд оставался властным. Гать вымотала пленника, однако приказной холод из глаз никуда не ушел.

Рустама держали отдельно. Мамелюк молчал, переводя взгляд с императора на Ивана. Один стрелок целился ему в грудь, второй придерживал нож у пояса. Иван спокойно выдержал этот взгляд. Объяснения им обоим были ни к чему: один доставил груз, второй ждал случая расквитаться.

У ворот поднялся ор:

— Чья повозка?

— Кто за старшего? Убирайте раненых, дайте проехать!

Фигнер уже стоял перед майором с перевязанной щекой.

— Вы здесь командуете?

— Я. А вы кто такие?

— Фигнер. Из команды Толстого. Пленного — в дом, двор очистить, к воротам — караул.

Майор набычился:

— Что еще за пленный?

Фигнер наклонился к его уху. Раздражение сошло с лица майора; выпучив глаза, он уставился на машину.

— Вы с ума сошли?

— Можете проверить за закрытыми дверями. И уберите лишних, будьте любезны.

Майор гаркнул адъютанту:

— Казаков к воротам! Дворовых — к сараю! Раненых — в сени. Капитана Ланского сюда. К машине никого не подпускать!

— Нужна закрытая карета, — вставил Фигнер. — Свежие кони. Конвой до штаба.

Адъютант устало сплюнул:

— У нас тут не гостиный двор. Подводы под ранеными, за коней артиллеристы горло перегрызут.

— Тогда посылайте верховых к почтовому двору, — приказал майор. — Пусть ищут там. Карету, коляску — плевать. И сменную пару.

Иван уже вскрыл кожух, и спиртовой пар ударил ему в лицо. Уперевшись бедром в борт, он ткнул тростью в нижнее крепление, затем подцепил крюком деталь, показывая трещину и мокрый след спирта у стыка. Шестерню уже перекашивало. Майор во все глаза глядел на Бонапарта.