От последней мысли я едва не заскрипел зубами. Отпустить? После крови у гати, пробитой груди Толстого, после Пахомова и Вани? Я отказывался это принимать.

По лицу Федора ясно, что он отлично представляет творящееся в моей голове.

— Теперь государю придется разгребать то, о чем он ваш Отряд не просил.

— Думаете, вернет его?

— Думаю, вы опять рассуждаете как мастер, а не политик.

Тут он прав. Я и правда относился к истории как к ремонту: вот поломка, вот новая деталь, ставь и проверяй. Для людей в коронах каждая деталь тянула за собой династические обязательства.

— Оставь его на воле — он снова поведет полки, — напомнил я.

— Верно.

— Значит?

— Значит, вы превратили военное дело в государево.

Спорить было не о чем. Впервые я взглянул на случившееся глазами человека этой эпохи.

Хотелось крикнуть, что Наполеон для меня источник войны.

Я промолчал.

Толстой перевел глаза на потолок.

— Ваши расчеты грандиозны, Саламандра, — прошептал он напоследок. — Только люди в них — живые.

Ответа не нашлось. Самое паршивое заключалось в том, что верни меня в тот лес, я поступил бы также. Возможно, я выбрал бы иные сигналы и лучше рассчитал риск. Все равно приказал бы брать Бонапарта. За этим человеком шла армия, следом тянулось все, что я хотел предотвратить.

Впервые я допустил по-настоящему тошную мысль: Александр и впрямь способен отпустить Наполеона. Слабость здесь ни при чем; государь мог остаться верен порядку, который я только что разбил вдребезги.

Принять такое оказалось выше моих сил. Выходило, кровь моих парней купила пленника, которого вернут назад в обмен на красивую печать.

Федор замолчал. Мне недоставало тех времен, когда Федор звал меня как минимум товарищем.

Повернув голову, я заметил заинтересованный взгляд Татьяны. Вздохнув, я закрыл глаза. Какая же паршивая ситуация.

С тайной Татьяны французы разобрались к рассвету. До того она держалась молодцом, получше нашего, она успешно изображала ветошь. Врач подходил несколько раз, спрашивал о тошноте и памяти. Ответы получал сиплые, по-мальчишески короткие. На меня она старалась больше не смотреть. Антипка у стены и вовсе.

С каждым часом я все сильнее надеялся, что маскарад продержится дольше. Во время перевязки надежде пришел конец.

Явившись с чистым полотном, лекарь велел «молодому русскому» приподняться. Татьяна неохотно подчинилась. Когда врач потянулся к плечу, ее пальцы резко вцепились в ворот кафтана, опережая чужую руку. В этом движении хватало и затаенной злости, и страха. Лекарь нахмурился, он заметил тонкие пальцы, внимательнее всмотрелся в лицо, потом перевел глаза на ее грудь, чуть наклонил голову. Приподнял подбородок вглядываясь в шею.

Отослав помощников, он велел принести ширму. Офицер у стола заподозрил неладное. Лекарь помялся и заявил ошарашенно:

— Женщина.

Я еле сдержал ругательство.

Караульный невольно отшатнулся, а помощник лекаря суетливо набросил ей на плечи одеяло. Раздраженный врач выставил лишних за дверь. Раненая женщина в мужском платье среди пленных его явно не радовала.

Татьяна сидела гордо, насколько позволяла рана. Ее лицо выражало бешенство.

Суть происходящего Толстой тоже уловил. Открыв глаза, он медленно повернул голову. Сначала перед ним сидел раненый боец. Затем граф различил остриженные волосы, тонкую шею и одеяло, которым лекарь торопливо прикрывал плечи. Перед ним была женщина, которая каким-то чудом прошла через лесную мясорубку и оказалась в одном лазарете с нами.

Потом Толстой посмотрел на меня.

Я увидел прежнего Федора Ивановича, который все еще сохранял способность к ядовитому сарказму. Яснее любых слов он спрашивал: «Григорий Пантелеевич, вы и такое умудрились доставить во французский штаб?»

Хотелось буркнуть, что я сам восхищен размахом собственного бедлама, только язык присох к небу. Французы получили средство давления, способное переломить любые мои приказы. Солдаты разнесут эту историю по кострам с такой скоростью, что даже Даву их не удержит.

Толстой шепотом спросил меня о том кто эта девица, пришлось буркнуть про Татьяну Якунчикову. Граф аж присвистнул от удивления.

Маршала долго ждать не пришлось.

Даву вошел, выслушал врача и короткое дополнение офицера. Между нашими лежанками он остановился и принялся разглядывать Татьяну как внезапную помеху.

Основания для тревоги у него имелись.

Пока пленница числилась обычным русским солдатом, ее можно было держать в углу и почти не замечать. Разоблачение меняло положение. Раненая барышня в мужском платье, взятая там, где только что исчез император… К утру по обозу пойдут байки о русских воительницах. Для армии, проспавшей своего государя, такая легенда окажется ядовитой.

Толстой натужно закашлялся, привлекая внимание маршала.

— Господин маршал, — прохрипел он, — прикажите занести в ваши бумажки: русская девица содержится под караулом среди солдатни.

Даву даже бровью не повел.

— Вам бы помолчать, граф.

— Ей нельзя здесь находиться. Барышня из почтенного купеческого дома. Она вам не военная добыча.

Слова он цедил. Толстой говорил с Даву на равных.

Маршал молчал, ему явно не хотелось брать на себя решение этого вопроса.

— Я сама пришла, — вдруг отчетливо произнесла Татьяна по-русски.

Антипка вскинул голову. Я попытался остановить ее взглядом, только поздно. Толстой на миг прикрыл глаза, словно ему влили еще одну порцию горького лекарства.

Маршал повернулся ко мне.

Вот и приплыли. Я никогда не пойму этих женщин.

— Господин маршал, оставлять ее здесь — значит множить слухи, которые вам не на руку. — Пробормотал я.

Даву ждал продолжения.

— Возьмите с нее честное слово. Дочь купца, ранена при неясных обстоятельствах. Пусть покинет лазарет с обязательством не возвращаться к военным делам.

Татьяна резко обернулась ко мне. Врач едва удержал одеяло на ее плечах.

— Григорий Пантелеевич, — подал голос Толстой, — вы прямо-таки предлагаете французам достойный выход из позорного положения.

Мне хотелось вновь пристукнуть Американца. Лучше бы помог, а не язвил.

Даву спросил у врача, перенесет ли пленница дорогу. Тот ответил, что мужской лазарет опаснее для нее. Маршал кивнул: убрать за ширму, охрану поручить медикам, жандармов держать подальше.

До свободы оставалось далеко, благо направление Даву уже выбрал.

Татьяна, кажется, это поняла. Сбросив руку врача, она села. Одеяло сползло и голос сорвался на настоящий женский крик:

— Никуда я не пойду!

Караульные вскинулись. Антипка изобразил жест, который в моем времени называли «рука-лицо».

— Вы ранены, — она смотрела только на меня. — Вы в плену. Я ради этого, что ли, сюда шла?

Вот же сумасшедшая! Да откуда я знаю почему она здесь?

Я попытался оборвать ее, пока она не наговорила лишнего, но опоздал. Боль, ярость и обида исказили ее лицо: Татьяну выставляли за дверь. Расчет и забота о ее спасении для Татьяны ничего не меняли. Она видела обычное изгнание.

Вцепившись в край одеяла, Татьяна добавила тише, в лазарете стало слышно даже жужжание мухи.

— Не смейте решать за меня.

Нормально так. Приехали.

Татьяна сидела неподвижно и смотрела на меня.

— Я останусь. — Голос прозвучал негромко. — Сама пришла, сама пулю получила. Отвечать тоже буду сама.

Маршал слушал с непроницаемым лицом. Ее упрямство едва ли его трогало; Даву уже прикидывал, как использовать эту женщину, чтобы развязать мне язык. Прямые угрозы не нужны, достаточно оставить ее за ширмой, сменить лекаря или намекнуть, что лечение способно затянуться. В его руках Татьяна становилась идеальным средством давления.

— Вам здесь не место, — отрезал я.

Она подалась вперед, едва не выронив одеяло.

— Я разрешения не спрашиваю.

— Я и не прошу его.

Татьяна моргнула, кажется, она сейчас вцепится в меня. И куда делась та спокойная и милая девушка, с которой я чаи распивал? В тихом омуте?