Офицеры почти бегом покинули палату. Даву задержался на пороге.

— Вы выиграли для них время, — сказал он.

Я оставил реплику без ответа. Вот уж очевидное выдал. Маршал еще раз велел врачу поддерживать меня в сознании и вышел. За дверью сразу стихли голоса, лишь кто-то снова резко произнес имя Бертье. С каждой проведенной здесь минутой Иван уходил дальше. Мы с Даву понимали это одинаково хорошо.

Врач потянулся к моей повязке. Татьяна лежала с закрытыми глазами и ловила каждое слово, Антипка по-прежнему глядел в пол. Якунчиков определенно подобрал дочери правильного пса.

У входа снова закричали:

— Русский офицер! Жив, крови потерял уйму!

В палату внесли носилки. Шедший следом солдат придерживал раненому руку. Врач велел освободить место у окна. С носилок свисали грязные сапоги, выше виднелись исполосованный мундир, кровь на воротнике и знакомая кисть с перстнем.

Когда носилки повернули к свету, я едва удержался от ругательства: да что ж ты будешь делать…

После удара по голове я сперва решил, что мне мерещится. За эти часы в лазарет приносили одного раненого за другим, и различать их я начал по приметам: сапог с оторванной шпорой, рукав с чужой перевязью, грязь на воротнике, кровь у края подстилки. Лица удавалось разглядеть позже, когда врач склонялся ниже или санитар поворачивал носилки к свету.

Этого раненого несли осторожнее. Один санитар держал носилки у головы, второй — у ног, третий поддерживал свисающую руку. Даже без памяти человек выглядел так, будто сейчас откроет глаза и едко поинтересуется криворукостью медиков.

На носилках лежал Толстой.

Я дернулся, туго стянутые запястья обожгло, в боку дернуло. Французский помощник прижал меня к подстилке и приказал:

— Лежать.

Хотелось плечом его оттолкнуть, рукой, зубами — чем угодно. Получилось лишь втянуть воздух и захлебнуться болью. Пока я приходил в себя, Толстого уже уложили на соседний стол. Врач разрезал мундир у груди; пропитанная кровью и грязью ткань прилипла к телу, и ножницы приходилось продвигать с усилием. Один помощник опустил лампу, другой подал чистые тряпицы.

— Воды, — потребовал врач.

У входа стоял Даву, весь в дорожной пыли, следил он уже за обоими пленными.

Склонившись над графом, врач ощупал рану.

— Большая потеря крови. Ранение у груди. Удар по голове.

Даву подошел ближе.

— Жив?

— Жив. Очень слаб.

— Лечить так же тщательно, как этого, — он указал подбородком на меня.

Жестом Даву отослал лишних солдат. В Толстом он ценил старшего русского офицера, захваченного у места отхода, такой пленный стоил дороже десятка рядовых.

Когда врач ввел пальцы под край раны, Толстой дернулся, и санитар навалился ему на плечи. Я на миг зажмурился. Сразу вернулись гать, низина, Пахомов и люди, уходившие по мокрому лесу. Раз граф оказался здесь, французы прошли глубже, чем я рассчитывал, и часть отхода сорвалась. Кто-то остался у корней, кто-то добрался до воды, кто-то сейчас тащил Пахомова.

Я же, связанный ювелир, привыкший управляться с тонкой проволокой и камнем, теперь с трудом управлялся даже с собственным взглядом. Задержу его на Татьяне — Даву заметит. Позову Толстого — французский писарь отметит связь. Скажу хоть слово Антипке — дворового сразу уведут отдельно.

Маршал повернулся к офицеру с бумагами.

— Где взяли?

Тот развернул лист.

— У гати, господин маршал. При нем были пустые чехлы и ящики. Наш капитан ранен. Солдаты говорят, русский сторожил отход.

— Имя?

— Называли графом. Один из нижних чинов слышал фамилию Толстой.

Даву перевел взгляд на стол, потом скосил глаза в мою сторону. Связал-таки со мной? Обидно, однако. Плохо, что у на меня все больше рычагов давления.

Писарь быстро заскреб пером. Теперь в распоряжении французов находился уже и Толстой — человек, командовавший отходом и державший людей у гати. Раньше Даву располагал Саламандрой, сведениями о машинах и пневматике, а также фактом захвата императора. С появлением графа он получил вторую дорогу к Отряду и сразу принялся искать, где они сходятся.

Врач работал быстро, разрезал ткань до плеча, очистил рану, потребовал еще тряпиц и велел лучше держать лампу. Толстой оставался без памяти, едва шевеля губами. Он мог звать людей, ругаться или просто цепляться за каждый вдох — слов я все равно не разобрал.

Я снова дернулся, уже слабее. Помощник врача сильнее прижал меня к подстилке. Даву проследил за движением, затем посмотрел на Толстого, Татьяну и Антипку. Вопросов не последовало: наших реакций ему хватило.

— Русских держать на местах, — распорядился он.

Офицер снял с Толстого пояс, забрал футляр с бумагами, кошель, часы, нож, платок и несколько мелочей из карманов. Солдат потянулся к сапогу, однако врач резко остановил его: тот мешал добраться до раны. После поднятой ладони Даву солдат отступил.

— Остальное собрать после, — сказал маршал. — Бумаги и знаки сразу ко мне. Русские записи перевести. Особо выписать имена.

Требование выписать имена мне не понравилось. По фамилиям французы доберутся до Отряда.

Татьяна смотрела в потолок, Антипка с усердием изображал тупого дворового.

Затянув новую повязку на груди графа, врач проверил дыхание. Толстой в сознание не пришел; из-за крови и копоти его лицо казалось осунувшимся и почти чужим. И все же передо мной лежал живой командир Отряда, друг, которого я послал на войну.

Облегчения я так и не испытал. Захватив раненого офицера, французы получили путь к моим людям.

Даву велел отложить допрос раненых. Я успел приготовиться к худшему: после пропажи императора французам хватало злости и на крик, и на кулак, и на саблю у лица. В лазарете уже собрались желающие доказать усердие — молодые офицеры, жандармы, солдаты у дверей. Каждый мог решить, будто именно он вытянет из русского пленника нужное слово.

Маршал выбрал другой порядок: отошел ко входу и подозвал двух офицеров, врача и писаря. Говорил он негромко, однако отдельные распоряжения доходили. Молодой офицер попытался возразить. Даву даже головы к нему не повернул, и офицер замолчал на середине фразы.

Даву берег нас для добычи сведений.

Солдаты у двери начали выходить по двое. Возле стола остались врач, помощники, писарь и караульные. Шума стало меньше, зато каждый русский теперь лежал под отдельным надзором.

Меня оставили у стены рядом с врачебным столом. Один караульный встал у ног, второй — немного позади изголовья. Веревки проверили, узел подтянули, после чего помощник врача вновь осмотрел повязку на боку. Воды дали два глотка; на третьем врач отнял кружку.

— Хватит.

И на том спасибо, язык перестал липнуть к небу, хотя дальнейших милостей никто не обещал.

Врач получил короткий приказ: часто проверять рану, не позволять мне уснуть, при бреде сразу звать офицера. Для французов я превратился в ценный груз, который обязан дышать. Французы связывали Саламандру с машинами, пневматикой и пропавшим Наполеоном; на долю Григория Пантелеевича оставалось совсем немного.

Толстого оставили на соседнем столе. Пока врач работал у его груди, санитар держал лампу, помощник подавал тряпицы и воду. Отдельный караульный расположился так, чтобы видеть лицо графа и слышать каждое движение губ. У изножья остался офицер с маленькой книжкой и пером. Даву явно ценил пленного.

Тяжелее всего приходилось с Татьяной. Она лежала в стороне, в грязном кафтане, с короткими волосами и повязкой у виска. Французы пока видели молодого русского с ударом по голове, служку либо человека при обозе. Врач проверил ее глаза, ощупал повязку, послушал дыхание. Я глядел в потолок, проклиная каждую секунду осмотра. Стоило ему внимательнее осмотреть раненого и тайна закончилась бы сразу.

По словам врача, трогать молодого русского было рано: при ударе по голове опасны лишние движения. Следовало оставить его под наблюдением до улучшения.

Даву скользнул по Татьяне равнодушным взглядом, и лучшей новости за весь день я еще не получал. Для маршала она оставалась слабым после удара русским мальчишкой.