Нет, все-таки было здорово. Я сидел в густом переплетении ветвей, в темном укромном островке, как в шалаше, как в индейской пироге, а вокруг – больно смотреть – переливался, тек, сиял безбрежный океан света. И такая щедрость, такое могущество и величие было также и в буйстве зелени – листьев, колосьев, трав, – что этакие мелочи, как усталость в ногах и руках, цифры на счетчике, жара, казались чем-то далеким, абсолютно не заслуживающим внимания. О городе, о прошлом, о том, что будет когда-нибудь потом, даже и мысли не было. Весь, целиком, со всеми своими ощущениями и мыслями я был только здесь, сейчас, в этом вот сверкающем сиюминутном моменте.

Не торопясь, ехал я дальше и даже остановился отдохнуть, как только встретилась симпатичная молодая березовая роща. Когда я подводил велосипед к березке потолще, чтобы прислонить к стволу, на глаза попался первый гриб.

Он торчал рядом с колесом велосипеда, хорошо видный, коренастый, крепкий. На шоколадной бархатной шляпке застыл неподвижно солнечный зайчик. Ножка была толстая, пузатая, крепкая.

Сердце мое забилось. Взяв гриб, затаив дыхание, я принялся обшаривать окрестную траву, заглядывать под валяющиеся сухие ветки и листья, раздвигать кустарник. Удалось найти еще несколько и среди них только один червивый. Вот радость-то! Помню, как когда-то в лесу я с особым вожделением искал именно белые грибы, молил судьбу, проклинал невезение, но именно они, белые, всегда с трудом давались. До боли в глазах всматривался в густую траву, ворошил листья, ползал среди папоротников… И, как правило, мои спутники находили больше белых грибов, чем я. Вот лисички – другое дело, с лисичками мне всегда везло, но ведь это несерьезные грибы, лисички. А тут вот совсем рядом с дорогой, больше того: там в двух шагах другая дорога была, так что не только рядом, а даже в развилке между двумя дорогами удалось найти несколько великолепных белых, стандартных белых – таких, какие грибники считают на штуки. Это было как внезапный подарок, сюрприз, и только собрав их, положив рядом с велосипедом, обшарив еще раз, для верности, уже обойденные окрестности, я вдруг сообразил, что грибы эти мне в общем-то ни к чему. Не суп же из них мне теперь варить. Да, вот так не вовремя, бывает, везет, с большим опозданием.

Но что же мне делать-то с этим богатством?

В ярком слепящем свете по дороге шла женщина с сумкой. Она была еще далеко, шла не спеша, приближалась. Я собрал все грибы и спокойно стоял в тени, ждал. Она не шарахнулась, увидев меня, полуголого, в шортах, не испугалась, я спокойно, с улыбкой протянул ей грибы, она улыбнулась тоже, взяла грибы, положила в сумку, пошла.

Я оседлал свой транспорт – и опять потянулись перелески, луга, поля, тракторист сосредоточенно чинил свой трактор на соломенном жнивье – я спросил, как в Алексин, он кивнул прямо, – крутые подъемы и тряские спуски, жара, опустевшая фляжка, наконец – деревня у совсем скрытого в кустах, почти высохшего ручья – Шарапово. Ни в Яблонове, которое было перед Шараповым на пригорке, ни в самом Шарапове, как мне сказали, колодцев хороших нет, а берут они воду в этом самом ручье – «Хорошая вода, лучше колодезной, не пожалеете». Я долго спускался по узкой тропинке шагом, оказалось, что там около самого ручья – родник, рыжая ямка, наполненная неподвижной хрустальной водой, такой холодной, что заломило переносицу, не пожалел. Потом обратный ход, тоже шагом, несколько сот метров по деревне в седле, а затем крутой спуск, брод через ручей, который в этом месте разлился и перегородил дорогу – можно было хоть поплескать на себя, смыть пыль и пот, – подъем: сначала опять шагом, потом с грехом пополам в седле, опять деревня, а за ней – лес, спуск и такой дремучий и молчаливый бор, загадочный, узкий извилистый путь по известняковым камням, легкий деревянный мостик где-то внизу, едва видный между деревьями, такая волшебная тишина и величие огромных, обросших кое-где мхом деревьев, что почувствовал я себя словно мальчик-с-пальчик со страниц детских сказок братьев Гримм.

…За мостиком и новым подъемом в тени многолетних сосен стояло в ряд несколько изб. Разве что не на курьих ножках. Бидоны и кринки на частоколе. Я постучал в одну из дверей. Никто не откликнулся. Около другой избы залаяла большущая злая собака. Наконец, на крыльце появилась девочка. Голова ее была повязана ярко-красной косынкой.

– Как насчет молока, девочка? Не найдется ли?

Девочка скрылась в избе, а затем вернулась с полной холодной кринкой и кружкой. Я выпил две кружки. Молоко было вкусное, жирное, на кринке выступили прозрачные капли. Когда я протянул деньги, Красная Шапочка сначала удивилась, а потом замахала рукой, ушла. Я едва успел крикнуть «спасибо».

И почти сразу же за этой обителью Красной Шапочки началась неасфальтированная, но все же автомобильная дорога, и встречные сказали, что до Алексина уже недалеко, километров восемь.

…После жары, после блужданий, после мучений и радостей, после бесконечных крутых подъемов и спусков вырвался я наконец на широкую финишную прямую, просторную гладкую дорогу, плавно идущую под уклон, и, едва касаясь педалей, несся теперь с головокружительной скоростью – туда, где далеко впереди и внизу раскинулась огромная, необозримая, захватившая дух панорама. Там блестела полоска Оки, зеленели леса, дымили какие-то трубы.

Видимо, это и есть Алексин.

…Снились ли вам когда-нибудь полеты? Я-то летал сколько раз – и просто по комнате, присаживаясь на шкаф отдохнуть, и низко над улицей, спасаясь от преследователей, – казалось, это так просто: небольшое усилие воли, напряжение – и ты плавно отрываешься от земли. Когда такой сон бывал утром, в полудреме, я, сознавая, что сплю, все убеждал себя, что это ведь так просто, и снова и снова взлетая, старался запомнить, как именно это делается, с тем, чтобы и наяву повторить. Но, увы, когда сон уходил, наступало тусклое разочарование – еще не вставая с постели, с унылой трезвостью я сознавал, что бесполезен опыт, который я вот только что приобрел, бессмысленно будет даже пытаться взлететь. И только когда проходило время и приходили новые сны, я опять не терял надежду: вот ведь как это делается, это же совсем просто – вот так, вот так, что же это я забыл… И, увлекшись, взлетал высоко, над городом, над улицами и площадями – сердце замирало от высоты, – и вот уже внизу проплывали холмы, поросшие лесом, поля… Впервые наяву я испытал нечто подобное, когда плавал в маске в голубовато-зеленоватой воде теплого моря. Как и во сне, внизу проплывали большие камни-скалы, поросшие водорослями, сновали рыбы, а горизонт терялся в сизой дали…

Нечто подобное снам я чувствовал и теперь, когда низвергался с горы к Алексину и к Оке – дух захватывало от скорости и высоты, – но только это была уже настоящая явь: ослепительный свет, тугая волна встречного воздуха, дребезжание велосипеда и острое, звенящее чувство опасности».

(Фрагмент повести «Путешествие», 1969 г.)

(Читаю, вспоминаю это сейчас – как и многое, многое другое – подобное! – не говоря уж о многократно упомянутых встречах с посланницами Богини любви, Афродиты, – и утверждаю с уверенностью, как это поется в песне: «За это можно все отдать!». Потому что именно ЭТО и есть ЖИЗНЬ!)

Но вот отрывок из дневника:

«12 октября 1969 г.

…Когда все время выступаешь в роли человека, который будит – ворвался в комнату спящих, которым грозит пожар или наводнение, на самом деле грозит, но которые тем не менее спят, спят и не только не думают о спасении, но даже в постелях своих не живут толком, прозябая в лени, бесчувствии, в навозной жиже – когда будишь, но тебя не только не слушают и не пытаются встряхнуться – ради себя же, – но еще и кидают ботинками, плюют, грозят, считают идиотом («наивным донкихотом») или врагом (нарушителем общественного спокойствия) и затыкают себе уши, а тебе пытаются зажать рот… Когда все время выступаешь в такой роли, а предварительно нужно еще ведь самому затратить огромные усилия, чтобы проснуться, превозмочь мертвечину… Когда тебя всегда и везде принимают не за то, что ты есть, ищут подвоха, подозревают, третируют – тут уже не только устаешь, тут просто теряешь желание трепыхаться, теряешь сочувствие к спящим и уже не видишь радости в том, если даже тебя послушают. Что же это за мир у нас, Боже…»