— Чем же тебе так нравится медведка? — спросил я.
— А она хорошенькая, и глаза выразительные! Жалко ее: всю жизнь в земле живет, в темноте.
Вообще у моей веселой, живой и очень сострадательной племянницы странная склонность к существам очень неприятным на вид — клопикам, водяным скорпиончикам, гладышам, червячкам голым гусеницам, навозным и трупным жукам. Почему?
А вот красивая голубоглазая и очень неравнодушно относящаяся к своей красоте Вика всем животным предпочитает хищников из породы кошачьих — леопардов, пантер, тигров, барсов. Из насекомых же ей более всего милы стройные, изящные стрекозы-стрелки, тоже хищники между прочим. Да еще и голубоглазые…
Когда же я брал Вику с собой в путешествия, и мы находили крестовика, и я с восторгом фотографировал его со всех сторон, Вика (однажды она призналась мне в этом) едва удерживалась от того, чтобы проткнуть его раздутое брюшко чем-нибудь острым…
Так что же движет нашими избирательными чувствами к животным? Таинственная устойчивая память — наследие предков, избиравших тотемом то или иное живое существо? Или святое чувство человеческого сопереживания, желание заступиться за того, кто мил нашему сердцу, но слаб? А может быть, подсознательное перенесение своих собственных черт на «братьев наших меньших» и попытка таким образом утвердить себя, свои собственные черты и склонности в мире?
Моя сестра однажды сказала так:
— Обычно мы не любим того, кого не знаем. А как начинаешь узнавать, так все они хорошими кажутся.
Верно! Как тут не вспомнить тех, кто наряду с пауками с детства внушает нам мистический страх…
Героиня медицинской эмблемы
Их не любят и боятся многие. Хотя тотем змеи довольно распространен, а в некоторых местах змеи считаются священными животными (в Африке змея — охранитель благополучия), однако любить их действительно нелегко. И холодные они, ускользающие, и прячутся, и появляются всегда внезапно, и непонятные какие-то (почему без ног?), а главное, ядовитые. Издавна змея — это олицетворение коварства и злобы. Правда, еще и мудрости («И жало мудрыя змеи…»). Библейская легенда именно змею считает виновницей всех бед, преследующих человека (змей-искуситель). Многие места земного шара, главным образом в тропиках, да и в пустынях тоже, опасны из-за большого количества обитающих там змей. Тысячи людей гибнут на Земле ежегодно от их укусов. Французский закон от 4 августа 1766 года даровал островам Мартиника и Сент-Люсия (Малые Антильские острова) такой флаг: голубое полотнище, разделенное белым крестом на четыре квадрата. В каждом квадрате изображена извивающаяся змея. Копьеголовая куфия, и сейчас во множестве обитающая на островах, чрезвычайно ядовита. Для многих островитян встреча с ней кончается смертельным исходом…
С давних пор отношение к змеям сложилось настолько однозначное, что «змея», «гадюка», «кобра» стали весьма нелестными прозвищами для людей коварных и злобных, а, по одному из древнейших поверий, за убийство ядовитой змеи человеку прощается якобы сто грехов. То есть прикончил «ядовитую гадину» — и смело можешь грешить сто раз…
Значит, так: за змею сто грехов прощается, а за паука — сорок. Хорошо нам, грешникам! Греши сколько влезет, ну хотя бы раз двести! За это только и нужно будет, что убить двух змей или пять пауков. А если же мы в искупительном рвении прикончим не пять, а, допустим, семь пауков, то, следовательно, можем грешить еще 2×40=80 раз. Выгодная арифметика!
Только вот что непонятно. Почему за наши грехи должны расплачиваться не мы, а другие, то есть в данном случае пауки или змеи?
Вспоминается вот какой случай.
В школьные годы я довольно часто ездил на охоту в деревню с романтическим названием Медвежья Пустынь. В полукилометре от деревни раскинулось огромное моховое болото, поросшее мелкими березками и сосенками, кустиками багульника, голубики, брусники, а кое-где и высокой травой. И на самом болоте, и в его окрестностях, в лесу, на сырых лугах, на берегах двух речек, Яхромы и Сестры, водилось довольно много гадюк. Частенько нам, охотникам, приходилось видеть извивающееся в траве или во мху пестрое длинное тело… Я ходил в резиновых сапогах, которые гадюка не в состоянии прокусить, однако при виде змеи, уползающей прочь, ощущал во всем теле неприятную скованность.
Однажды мы с Владимиром Ивановичем Жуковым, моим старшим товарищем и постоянным спутником по охоте, шли по болоту с ружьями наперевес в ожидании тетеревов. Внезапно в двух шагах перед нами зашуршала гадюка. Владимир Иванович, недолго думая, выстрелил в нее и убил. В свое оправдание он тут же привел поверье о ста грехах.
И я тогда понял, как поступать. Не цепенеть в скованности при виде уползающей ядовитой змеи, а действовать как мужчина — стрелять или, еще проще, брать хорошую палку.
Когда в следующий раз я шел по болоту один и увидел змею, то тут же схватил подвернувшуюся толстую ветку, размахнулся… Ветка оказалась гнилой и при замахе сломалась. Не спуская глаз с извивающегося пестрого тела, я схватил другой валявшийся поблизости сук, ударил… И промахнулся. Ударил другой раз, а змея уже успела скрыться в кустах. До сих пор не могу забыть отвратительного смешанного чувства — трусливой скованности и… смутного сознания несправедливости своего поступка. За что? Она ведь и не думала нападать на меня, она, наоборот, уползала…
Тем не менее, встретив змею опять и не найдя поблизости палки — а вокруг была густая трава и гадюка вот-вот скрылась бы в ней, — я прицелился, спустил курок… Раздался выстрел, но я промахнулся. Тут же прицелившись из второго ствола, выстрелил снова. Зрелище окровавленной, превращенной в сплошное красное месиво головы гадюки было ужасным, а тело ее все еще продолжало беспомощно извиваться в траве…
Весь остаток дня я ходил в смятении. И вот ведь что удивительно: если я и раньше боялся гадюк, то теперь страх стал еще более сильным — к нему примешалось чувство вины. Я как будто бы ожидал теперь ответного удара, расплаты, и самое неприятное было то, что я понимал: расплата будет справедливой, я ее заслужил. Фактически я был теперь перед гадюками беззащитен.
Ах, с каким же трудом человек умнеет! Сколько уроков нужно ему преподать, прежде чем он наконец усвоит какое-то правило…
Походив под впечатлением отвратительного убийства, я, кажется, свое чувство забыл. Потому что, встретив через некоторое время гадюку, опять решил ее убить, но на этот раз не из ружья — оно было не заряжено, потому что я шел по дороге, — а ножом. Был у меня тяжелый складной нож, охотничий, я тотчас раскрыл его и, наклонившись над гадюкой, поспешно уползающей в кусты, ловко взмахнул своим острым оружием, намереваясь по-кавалерийски отсечь ей голову. Нож был очень острый, чем я особо гордился. Однако змея ползла быстро и извивалась, и я промахнулся. Придорожные кусты были уже от ее головы в полуметре, вот-вот она скрылась бы, и я поспешно взмахнул еще раз и еще… Я даже не знаю, как это произошло. Помню только, что гадюка уже скрылась в кустах, слышался удалявшийся шелест, а я в растерянности стоял и рассматривал носок своего левого сапога, который был насквозь рассечен моим же великолепно наточенным ножом, и чувствовал, что в сапоге большой палец ноги начинает ныть и теплеть от набегающей крови. Первой мыслью было: не попал ли яд змеи в рану…
Яд, разумеется, не попал — змея и не думала меня кусать.
То ли с этого момента, то ли просто-напросто по мере моего повзросления, но отношение к змеям у меня стало нормальным. То есть человеческим. И вот ведь что интересно: я понял, что странности во всех трех случаях с гадюками легко объясняются не какими-то особыми силами, якобы охраняющими змей, а тем, что во мне самом жило достаточно сильное сознание неправедности моих поступков. За что я трижды покушался на жизнь животных, не сделавших мне ничего дурного и в сущности не представлявших для меня никакой опасности? Трижды мною руководило одно из самых низменных чувств — страх. К тому же ничем не оправданный. И можно только радоваться, что в конце концов победило гораздо более благородное чувство. Пусть даже ценой жизни одной гадюки, порезанного сапога и раненого пальца моей ноги.
