Слабая женщина, она вела себя мужественно, по словам Беднорца. Вернувшись в Москву, она вместе с Измирским писала письмо главному редактору «ЛГ» с просьбой вмешаться в дело Клименкина и вообще приняла его близко к сердцу. И тоже была на аудиенции у Баринова.
Когда я дозвонился ей и сказал, что собираюсь писать повесть о «Деле Клименкина», она чуть не повесила трубку. Никакие мои объяснения не смягчили ее. Она наотрез отказалась встретиться и просила больше ей не звонить.
Я был совершенно обескуражен. Ведь мы не знакомы, и она даже не попыталась выяснить мои намерения. Как же можно встречать в штыки незнакомого человека, даже не пытаясь выслушать его? Этакая «презумпция недоверия». Не зная, что делать, я поделился своими сомнениями с Беднорцем. Тот очень удивился и обещал с ней поговорить.
Но и это ни к чему не привело. Она была смертельно обижена на газету, и ее обида полностью распространилась на меня.
Румер показал мне очерк Измирского, написанный после того, как тот вернулся со второго процесса.
Очерк назывался «Битва за истину». Написан он был, на мой взгляд (как и на взгляд Румера), очень слабо, а главное — весьма выспренно. Гражданственность в нем, как мне показалось, была странно расчетливой. Малейший упрек юристам из Туркмении, например, тотчас сопровождался бесконечными уверениями в лояльности юридической системе Союза…
И все же оба — и Измирский, и Петрова — сыграли в деле благородную роль.
Как странно, думал я: «плохие» люди, то есть живущие откровенно в неправде и эгоизме, думающие не о других, а о себе, объединяются, чаще всего естественно и легко. А вот борцы за правду сплошь да рядом одиноки и разобщены. Иногда они даже словно ненавидят друг друга. Почему?
ПОЛЬЗА ПРАГМАТИЗМА
И только третий журналист — тот, который был на последнем процессе и, по словам Беднорца, весьма реально способствовал вынесению оправдательного приговора, — говорил со мной по телефону вполне доброжелательно и пригласил домой, пообещав дать все, что у него есть по делу Клименкина, включая даже магнитофонные записи. Он тоже был юрист по образованию.
Марк Вознесенский оказался довольно энергичным человеком с внимательным и чуть настороженным взглядом холодных голубоватых глаз. Он принял меня в своей просторной квартире.
— Ну, что можно сказать? — риторически произнес он, расхаживая по великолепно обставленному кабинету. — Процесс был давно, с тех пор я побывал еще на нескольких, очень серьезных. Но все же постараюсь вспомнить, что смогу. Клименкин не симпатичен! Какой-то безликий, вялый. Спасся благодаря своей же глупости — не подал прошения о помиловании…
(«Как по-разному трактуют люди один и тот же поступок! — подумал я тотчас. — Беднорц ставил в заслугу Клименкину его стойкость…»)
— Все свидетели проходили через линейное отделение милиции, получая соответствующую обработку, это сразу стало ясно, — продолжал между тем Вознесенский. — Вообще свидетели просто смехотворны. Одна женщина — Сафарова или Сапарова — на суде так говорила: «Я ничего не помню. Прочтите, что я там написала?» То одно говорила, то другое… Муж ее, оказалось, сидит за хулиганство, осужден железнодорожной милицией, ясно же, что на нее оказали давление. И так большинство. Врач там один — Кадыров. Так поддерживал обвинение, что просто смешно: всеми силами пытался угадать, что обвинению нужно. Да ведь очень просто: он был заинтересован. Жертва-то умерла от неправильного лечения! Вот он и хотел, чтобы как можно быстрее дело закончилось. А ведь важно было бы знать, как проходила операция в больнице, о чем говорила старуха — она ведь в сознании была. Об этом он на суде ничего не сказал… Переодетые милиционеры в зале сидели… Выяснилось, что один из них показал капитану Хасанову записку, где были фамилии истинных свидетелей, железнодорожников, которые сидели на мешках с картошкой в ту ночь на вокзале. Записка пропала бесследно… Судья на третьем процессе, женщина, представила фиктивную справку о расписании поездов, выгодную для следствия. Справка была подписана начальником вокзала, а кассир железнодорожной кассы признала ее фиктивной, потом и доказано было, что она фиктивная… Свидетель Ичилов вообще смехотворен: «узнал» нож через несколько лет и якобы вспомнил, как в темноте «парень играл этим ножом». А нож-то после первого процесса был якобы уничтожен… Случай с Клименкиным, очевидно, не первый у них и не единственный. Им нужен «процент раскрытия». Вот Ахатов и поторопился, а потом уж некуда деться. Не учли только, что Клименкин будет держаться и что Москва вмешается. Тут уж они, конечно, сами себя спасали… Обстановка была ужасная — это я еще от Беднорца знал, — первое, что я сделал, — постарался обезопасить судью, защитить его от давления. Там ведь не только милиция, там и прокуратура распоясалась, шли на все. Вот я и пошел к первому секретарю обкома, попросил, чтобы помогли создать нормальную атмосферу. Первый секретарь при мне вызвал представителя КГБ…
Рассказывал Вознесенский около часа. Сфабрикованность дела не вызывала у него сомнений. Для него это было ясно как дважды два. Все он рассказал, что помнил. И записи показал. И магнитофонные ленты прокрутил, где звучал голос Беднорца, листающего в суде «Дело Клименкина».
И все же самым ценным был для меня совет практический. Приехав в Мары, нужно было тотчас связаться с первым секретарем обкома — чтобы никто не чинил препятствий. Тоже создать нормальную атмосферу. За это я потом не раз вспоминал Вознесенского добрым словом…
Кроме того, он порекомендовал обязательно встретиться с «хорошим парнем и отличным судьей» Чары Аллаковым, под председательством которого и был вынесен оправдательный приговор.
— Я обещал ему лекарство, но не взял рецепт. Вы скажите, чтобы он рецепт выслал, я лекарство ему пришлю обязательно.
Затем я с удовольствием рассматривал богатую коллекцию холодного оружия, выставленную в кабинете журналиста. Мечи, кинжалы и ножи занимали целую стену. Коллекция выглядела весьма внушительно. На другой стене висел большой портрет Эрнеста Хемингуэя, а на полу под ним стоял увлажнитель воздуха «Комфорт»… Тут же на специальном столике была еще одна коллекция — глиняных свистулек из Африки, Монголии, Китая… Когда я искренне похвалил обе коллекции, Вознесенский скромно потупился и повел меня смотреть коллекцию его жены, художницы, — красивые и весьма ценные изделия из серебра…
В конце своего визита я спросил, не писал ли он сам о «Деле Клименкина» и не собирается ли.
Он пожал плечами и сказал:
— Конечно, нет. И не собираюсь. У меня другого хватает.
— Ну а как вы думаете, есть вероятность опубликования такого материала?
— Вряд ли. Не думаю.
— Почему же?
— Ну, во-первых, побоятся затронуть национальный вопрос. Дело все же было в Туркмении. А во-вторых… Слишком много поднимать придется. Не захотят. Впрочем, попробуйте. Конечно, опубликовать все это было бы очень полезно. Тем более что какой-никакой, а хэппи-энд. Верховный суд Союза выступил в благородной роли. И газета. Попробуйте. Если что от меня потребуется — пожалуйста. Обо мне можете писать или не писать, как хотите. Не в этом суть. Да и роль-то моя не такая уж…
Однако, по словам Беднорца, помощь Вознесенского в деле оказалась весьма существенной.
Вот я и думаю: что же лучше? Эмоциональные метания, оправдывающие человека в собственных глазах, перед собственной пылкой совестью, приносящие другим, однако, немного пользы, или трезвый расчет и — действенные поступки?
И еще вопрос: всегда ли борцы за правду борются действительно за правду? Не предполагал я тогда, сколь часто еще придется ставить мне этот вопрос…
КОМАНДИРОВКА
Итак, с одной стороны, для того чтобы писать просто повесть об этом деле, ехать в Туркмению было не обязательно. Беднорц настолько хорошо передал структуру происходившего, обрисовал роль каждого, а в нескольких пухлых папках, которые дали он и Румер, имелось столько дополнительных подробностей, что фантазии было где разгуляться. Садись и пиши. Но для документальной, газетной повести всего этого, конечно же, маловато. Необходимо на месте уточнить, проверить, узнать дополнительные подробности, познакомиться с участниками процесса. Дух захватывало, когда я представлял себе встречи с Каспаровым, Бойченко, Милосердовой, Аллаковым, Касиевым, прокурором Виктором Петровичем, судьей Алланазаровым. Какие они на самом деле? Соответствуют ли тому представлению, какое сложилось по рассказам Беднорца и в связи с их ролью в деле? Сам Клименкин после освобождения жил в своем родном городе под Новосибирском, там же была и Светлана. Но даже Клименкин — хотя он и был как будто бы главным героем истории — не так интересовал меня, как другие участники процессов. Герои и антигерои нашего времени…
