Да, встреча с первым же героем «Дела Клименкина» подтвердила, что в плане «человеческого интереса» Румер был прав. Разговор с Беднорцем напомнил книгу, которая еще в юности сильно подействовала на меня. Эта книга — «Речи знаменитых французских адвокатов» — убедительно доказывала, что в жизни царствует, увы, не столько логика, сколько эмоции, а в суде это проявляется с особой наглядностью… «Речи известных русских адвокатов» я тогда еще не читал, но слышал, конечно, о знаменитом выступлении Ф. Н. Плевако, когда он речью, которая длилась меньше минуты, добился оправдательного приговора священнику, убившему свою жену.
ВЕРСИЯ
Из того, что рассказал Беднорц, следовало: полной ясности в деле нет, и даже его собственная версия остается лишь версией, гипотезой, потому что доказать ее теперь с абсолютной достоверностью невозможно. Времени прошло слишком много, убедительных доказательств скорее всего не собрать, и если что действительно существует, так это факт нападения на старую женщину и нанесения ей нескольких смертельных ножевых ран.
Что есть истина? Как часто истина кажется абсолютно ясной и недвусмысленной в том именно случае, когда мы внимательно выслушиваем только одну из соперничающих сторон. Как легко судить, если, не мудрствуя лукаво, не вдаваясь в подробности и детали, мы целиком и полностью отдаемся быстро сложившемуся первому впечатлению и отметаем небрежно все, что не отвечает ему, что так или иначе ему противоречит и портит ясную, четкую картину.
А между тем как неоднозначно все в жизни, как по-разному можно трактовать один и тот же поступок одного и того же человека, как ускользающа и неопределенна истина, как меняемся сами мы — не только в разные длительные периоды нашей жизни, но даже в течение одного лишь дня! Мимолетное желание, чье-то вскользь сказанное слово, услышанная сентенция, статья в газете, книга — да мало ли что влияет на наши суждения!
Легко судить со своей, четкой и определенной позиции, но сама наша позиция так ли всегда справедлива? А мерки, которыми мы мерим себя, разве точно так же подходят и к другому человеку? Ведь он во всем другой — в образе жизни, жизненном опыте, желаниях своих и страстях, — так разумно ли о поступке, который он совершил, судить с одной точки зрения? По-другому поступили бы мы, оказавшись на его месте не только в этот момент — момент поступка, но и ранее, в течение всей его предшествующей жизни?
«Не судите» — сказано. Но ведь не судить, живя в обществе, мы не можем, так или иначе мы всегда судим — сознательно или бессознательно, — ибо одно в человеке нравится нам, другое не нравится, а это уже и есть суд, потому что и поступки наши определяются этим вот самым «нравится» или «не нравится». Не судить — значит не иметь своего мнения.
Может быть, «не суди» означает на самом деле «не казни»? Суди — но суди осторожно, старайся понять и ту, и другую сторону, учитывай мотивы и обстоятельства, то есть попробуй поставить себя на место каждого… И — «не казни». То есть не выноси окончательного приговора. Ты не бог. Да и можешь ли ты знать действительно все обстоятельства? «Относись к ближнему своему так, как хочешь, чтобы относились к тебе» — вот это действительно Заповедь! А казнить ты имеешь право только себя…
Так думал я, но понимал, что все же в каждом конкретном случае мы обязаны поступать. Так или иначе. Или не поступать — что тоже действие, потому что все в мире взаимосвязано, и бездействие может быть столь же деятельно, как и действие. А значит, нам приходится постоянно судить. Что мы и делаем. И все же я сразу выбрал версию Беднорца и Румера. Потому, пожалуй, что в их позиции не почувствовал безапелляционности. Наоборот. Они вполне допускали возможность других версий. Не Клименкина они защищали — и Беднорцу, и Румеру сам Клименкин лично был даже не очень-то симпатичен. Они защищали справедливость. Именно факт произвола над Клименкиным, матерью, невестой Светланой и другими свидетелями вызывал их наибольший гнев. А где произвол — там неправда. Они защищали правду.
— Кого вы считаете самым отрицательным героем этой истории? — спросил я Беднорца.
— Следователя Бойченко, — не задумываясь, ответил он. — Если бы не его фабрикации, дело давно было бы прекращено.
— Вы уверены, что он знал, что делал?
— Абсолютно уверен. Он способный человек, это видно по всему, и если бы он только хотел, то мог бы, пожалуй, найти истинных преступников — было еще время. Подумайте сами: он на Каспарова завел уголовное дело! Мать — несчастную мать Клименкина — вызвал из Новосибирской области как соучастницу! Ей даже дорожных расходов не оплатили. Это злой человек, а то, что он способный, только усугубляет зло, которое он приносит. Безнравственный профессионал, вот кто он.
— А прокурор Виктор Петрович?
— Он просто-напросто недалекий. Он и сейчас уверен, что Клименкин убил. Встретитесь с ними — сами во всем убедитесь… В силу обстоятельств нужно было считать, что Клименкин убийца, он и посчитал. Недолго думая.
— Ну а судья Милосердова? Следователь следователем, но приговор-то выносила она.
— Это сложнее. Я ее так и не понял. Может быть, ей Бойченко мозги заморочил, а может, и приказ свыше был… Весьма существенной, конечно же, была и роль Джапарова, самого первого судьи. Он ведь в тот же день провел еще процесс и на нем к смертной казни приговорил уже двоих. И, насколько я знаю, оба тоже были потом признаны невиновными.
— Кто же самый положительный?
— Каспаров, конечно. Если бы не он, так и расстреляли бы парня. Еще Касиев. Алланазаров тоже. Ну и Чары Аллаков, конечно. Не забудьте, что он молодой и туркмен. Ему было нелегко выступать против своих, несмотря даже на поддержку Москвы. Жить-то ему в Туркмении… И заметьте, он просто судья, а пересматривал дело, которое рассматривалось ранее членами Верховного суда республики. Да, ему было нелегко. Но все же главный положительный герой — Каспаров.
НЕСГОВОРЧИВЫЕ КОРРЕСПОНДЕНТЫ
Но уже следующий мой звонок — Измирскому, корреспонденту «ЛГ», посланному сначала на второй процесс, а потом и на третий, — показал, что все не так просто. Беднорц говорил, что Измирский принимал очень активное участие в деле, он же был одним из троих на аудиенции у Баринова (поднял вопрос о «пересортице») и мог бы помочь в работе над повестью.
Против моего ожидания, Измирский говорил очень сдержанно, а когда я упомянул Румера, он прямо-таки взорвался:
— Румер обещал напечатать мой материал по делу Клименкина еще давно, хвалился этим материалом, показывал его всем в редакции, но так и не напечатал! — воскликнул он и добавил несколько оскорбительных слов по адресу Румера.
— Встречаться нам с вами есть смысл только при одном условии: если мы будем соавторами, — сказал он в конце концов.
Пообещав подумать, я сообщил о нашем разговоре Беднорцу. Тот решительно поддержал меня в отказе от соавторства и обещал с Измирским поговорить. Однако разговор не изменил позиции Измирского. Как ни старался я убедить пожилого журналиста, что подход у меня не чисто публицистический и писать я собираюсь не очерк, не статью, а документальную повесть, что в повести этой роль корреспондента Измирского будет освещена самым лестным образом, ибо я много хорошего слышал о нем, — внештатный корреспондент «ЛГ», юрист Измирский был непреклонен. Так мы и не встретились.
Вообще-то Румер чуть ли не с первых слов предупреждал меня о том, что каждый из участников будет выпячивать свои личные заслуги и чтобы я подготовился к этому. Тогда я не придал значения его словам. А теперь вспомнил.
Еще более отрицательную, я бы даже сказал враждебную, реакцию встретил мой звонок у журналистки Софьи Петровой.
Софья Петрова была командирована на третий процесс вместе с Измирским. Она полностью разделяла мнение Измирского и Беднорца о невиновности Клименкина. Она героически собирала материалы процесса вопреки желанию судьи Милосердовой. Она носила свои записи с собой, после того как в один из первых же дней в Мары обнаружила, что кто-то хозяйничал в ее вещах в гостинице.
