А вот Мирослав другим был. Тихий, неприметный, будто и не из тех же корней вырос. Но воля у него была несгибаемой: если сказал что, то не отступит, никогда слов на ветер не бросал.

В тот вечер сцепились они с батей не на шутку. Владимир и не помнил уже, в чем дело было, знал только, что никогда Мирославу не нравилась любовь батюшки к огненной воде. Выпив, тот мог и матушку поколотить, и собак дворовых, за которыми брат приглядывал. Владимир терпел, даже если самому перепадало, а Мирослав всегда за мать заступался, с самого детства. Вот и в тот раз в драку полез.

Память милостиво затянула воспоминания о той ночи непроглядным туманом. Вот они сцепились, вот Мирослав впервые всерьез ударил батю… А в следующее мгновение Владимир уже стоял на коленях у неподвижного тела, растерянно глядя на темную лужу, расползавшуюся под головой младшего брата.

И что он сделал? Вышвырнул батюшку из дома? Дотащил до порога старосты? Настоял, чтобы его судили на вечевом собрании?

Нет.

Он трусливо смолчал, помог батюшке завернуть тело Мирослава в мешковину и положить в телегу, вывезти в поле и закопать. А после до самой осени делал вид, что брат уехал в столицу, ни словом не обмолвился о гнусном убийстве.

Потом матушка начала болеть. За ней и батя слег. Владимир слышал, как ночами нечто бродило вокруг дома, как оно стонало и царапало ставни. Днем находил следы босых ног на влажной земле. Сперва не понимал, что за тварь повадилась их навещать, а в одну из ночей вдруг понял: во дворе стояла мертвая тишина. Собаки не брехали.

По сей день Владимир с ужасом вспоминал ту ночь. Сколько нечисти повидать успел, а все равно волосы на затылке шевелились. Тогда он понял: собаки молчали, потому что знали того, кто приходил. Потому что он кормил их и спускал с цепи, давая порезвиться.

На следующее же утро Владимир собрался и уехал в соседнее село. Сбежал. Потом вернулся, похоронил стариков, распродал хозяйство и поехал в поле.

Долго костер горел. Дым поднимался смрадный, густой. Брату в лицо посмотреть он так и не решился, но все же заметил руку, не накрытую мешковиной, — та совсем не изменилась, только посерела да когти звериные отросли.

— Долго здесь сидеть будешь?

Владимир крякнул, выпрямился и тряхнул головой. Рыж смотрел с пониманием, скрытым за суровостью бывалого охотника. Все они знали о судьбах друг друга: охотясь вместе, волей-неволей проговоришься, а уж если выпьешь чего…

— Хреновая она мать была, — сказал Владимир.

— То есть котла в горнице тебе мало было, чтобы это понять? — Рыж мрачно усмехнулся. — Ничего не нашли. Так, грамоты какие-то, мусор. Не понимаю, как дети здесь жили?

— Плохо жили. Пойдем.

И они ушли, заперли вдовью избу, устроились на ночь в амбаре.

Владимир и так ложился, и эдак, но сон не шел, и даже Дрёма к нему не заглянула. Рыж раскатисто храпел, Лён посапывал рядом, растянувшись на сухом сене, но сердце не на месте было, болело, хоть Владимир и не понимал о чем. Или о ком.

Он перевернулся на другой бок и зажмурился. Как же он ненавидел вспоминать того, кем был прежде! Ему хотелось, чтобы тот сынок богатых стариков сгорел в пламени вместе с невинно убиенным братом. Но он выжил. Выжил и стал охотиться на нечисть. И должен продолжать.

Мальчишка глядел на них, но молчал. Вопросы Рыжа от него как горох от стены отскакивали. И так охотник к нему подходил, и эдак, но ответом ему была тишина.

— Говорю — умом повредился, — настаивала баба, сама выглядевшая так, что хотелось ее только пожалеть.

На груди у нее малыш висел, еще двое за юбку тянули. По лицам видно было, что боги их коснулись — глазки затуманенные, невидящие. Владимир с жалостью на нее смотрел: ведь хорошим делом занимается, осиротевших спасает, а никто из соседей помочь не вызвался.

— Никакого толку. — Рыж оставил попытки разговорить мальчишку. — Не хотелось признавать, вот только баба права: малец смотрит на меня, но не видит будто.

— Видит он все, — возразил Лён. — Только говорить не хочет. А ты бы хотел? Сестру родная мать в котел сунула!

— Я с ним согласен. — Владимир встал на сторону младшего охотника. — Посмотри на него — исхудал так, что душа в теле едва держится.

— Не ест ничего, — подтвердила баба. — Сама не понимаю, как он жив до сих пор. Может, — она понизила голос, — мать с ним сделала что-то?

— Кто б знал… — проворчал Рыж.

Лён развернулся и подошел к мальчишке, никто не успел его остановить. Владимир моргнул только, а тот уже поднимал онемевшего горемыку.

— Пойдем, пойдем… Давно ты солнце видел, братец? Погляди на себя, прозрачный весь…

Лён не говорил — ворковал, что твоя наседка. А мальчишка шел, неуверенно, но все же сам, будто бы и по собственной воле.

— Какого лешего он удумал? — Рыж сложил могучие руки на груди. — Неужто решил, что солнце мальчишке дар речи вернет?

— А может, и вернет, кто ж его знает. Пойдем.

Лён с мальчиком стояли посреди двора, Владимир прикрыл глаза от солнца, глядя на них. Макушку припекало, будто не зима на носу, а самое настоящее лето. Хлебом пахло.

Что говорил Лён, охотники не слышали, но, когда тот оставил мальчишку и подошел ближе, Рыж грубо бросил:

— Могу поспорить, ничего он тебе не сказал.

— Мы должны забрать его с собой.

Владимир смерил друга взглядом и вздохнул, попытавшись сдержать рвущееся из груди возражение. Понимал: Лён совсем молод, его глаза не видели и половины того, что видели они с Рыжем, а сердце не успело ожесточиться, вот и болит о каждом, с кем жизнь поступила несправедливо.

Рыж же терпением никогда не отличался, потому тут же прорычал:

— Даже не проси! Что за глупости? Он тебе кутенок, что ли? Куда ты его забрать хочешь? Может, дом у тебя есть? Или ты с детьми умеешь обращаться?

— Какой же он ребенок? Поди, не грудной уже! — возразил Лён. — Погляди на него, старый! Зачахнет же. Зачахнет и помрет!

Сложив руки на груди, Рыж упрямо покачал головой. Владимир знал этот его взгляд — можно было в лепешку расшибиться, а мнения друг уже не изменит.

— На что он тебе сдался-то, Лён? — как мог миролюбиво спросил Владимир. — Жалостью его ни прокормить, ни одеть, а зима вот-вот наступит. Ты не хуже нас знаешь, что жизнь охотника — та еще мука. То по болотам таскаешься, то по лесам, иногда днями брюхо пустое. Дети так жить не должны.

— А умирать, значит, должны?! — вдруг взъярился Лён. — Умирать в избах вроде этой? Среди малышни хворой разумом! На поруках у бабы, которая даже за собой ухаживать не может!

— Не наговаривай на бабу зря! — в тон ему прорычал Рыж. — Она делает хоть что-то, тогда как милые соседи просто глаза закрыли!

— И ты то же самое делаешь, — разочарованно упрекнул Лён.

— Мы не можем подбирать сирот, — мягко напомнил Владимир, пытаясь не раздувать пламя гнева ни одного друга, ни другого. — Сколько их по безымянным землям разбросано? Мы охотники, нам о другом думать надо.

Мальчишка тем временем присел на корточки, обнял колени одной рукой, а пальцами другой поглаживал уже посеревшую траву, которая буйно росла в неухоженном приютском дворе. Лучи осеннего солнца позолотили его волосы, и Владимиру вдруг подумалось, что, если их вымыть, они станут похожи на пшеницу, колосившуюся в поле из его давних кошмаров.

— Хворый он, — бросил Рыж. — Не видишь? Помутился разум. Он не помощником нам будет, а обузой.

— Обо мне ты так же говорил, — огрызнулся Лён. — Позабыл уже?

— Не позабыл. Вот только в твоих опухших глазах искра разума горела, а тут? Блаженный он, вот и все.

— Жестокий ты, — неожиданно для самого себя выдохнул Владимир. — Малец пережил такое, что впору руки на себя наложить, а ведь живет, к солнцу тянется. Есть у него хребет, нравится тебе это или нет.

— Хребет есть, а разума нет, — упирался Рыж. — Заберете — пеняйте на себя. Не стану с вами охотиться.

— Осенние Деды со дня на день, постыдился бы такие слова говорить. Как в глаза старшим смотреть будешь? — Владимир качнул головой.