— Баба жила с детьми, муж из ваших был, — нехотя начал староста, — ну и не вернулся как-то с охоты.
Рыж кивнул:
— А дальше что?
— Она заперлась в избе и носу не показывала, — буркнул староста. — Забыли мы о ней, сперва дали время погоревать, а потом… — Он махнул рукой. — Потом хозяйка соседнего двора пришла ко мне, сказала, мол, на крыльце грязь, никто не входит и не выходит, дыма из трубы не видать давно. Я собрал мужиков, и мы пошли проверить, что стряслось. Вломились в избу, а там, даже не знаю, как объяснить… Мясом порченым воняет, запустение такое, будто никто не жил давно, пыль всюду, только отпечатки голых ног на полу. Да такие отпечатки, что стереть не удалось, а я попытался, честно скажу.
— Бабу нашли? — спросил Владимир.
— Не только нашли, еще и помешали ей. Но как она увидела нас на пороге, так сразу обратилась тварью какой-то, вылетела в окно. Детей оставила.
В голосе старосты появились до того тоскливые нотки, что даже Лён посмотрел на него с сочувствием.
— Мертвых? — Рыж задал вопрос холодно, но с утробным яростным рыком. Ненавидел он ведьм, как и каждый охотник, а уж если те над детьми измывались…
— Мальчишка живой, но выглядел как покойник. Лежал без чувств на полу. — Староста указал куда-то за их спины. — Там она, изба. Сходить хотите?
— Пойдем с нами. Заодно и расскажешь, что там за ни живой ни мертвый малец. — Говоря, Рыж пристально всматривался в темноту двора.
До двора вдовы дошли быстро, языками не чесали. Владимир по привычке внимательно вглядывался в закрытые ставнями окошки, прислушивался. Тихо было, спокойно. Даже подозрительно.
Он ступил в горницу первым и сразу вытащил из поясной сумки лучину. Пахло все еще скверно, такой смрад обычно стоял в местах, покинутых людьми, брошенных на растерзание природе и времени.
В свете запаленной лучины он разглядел мусор на полу, толстый слой пыли и следы, о которых говорил староста. Присев, Владимир всмотрелся в отпечаток ступни и поморщился — тот выглядел свежим, блестел от влаги.
— В избе никто не жил, а следы — будто хозяйка только-только мокрыми ногами прошла, — проворчал он.
— А котел почему посреди горницы стоит? Что тут… Да чтоб меня разорвало!
Лён отшатнулся, скривился, Рыж же даже шагу к котлу не сделал — и так понятно, кто и как его использовал.
— Мальчишку нашли в углу, — староста указал в темноту. — Тощий, перепуганный, выглядел мертвее мертвого. Но все же жив оказался. — Переведя дух, он продолжил: — А в котле… В котле сестру его нашли.
Прикрыв глаза, Владимир обратился к новому Богу, в которого с недавних пор верил больше, чем в тех, кто издревле защищал эти земли. Хороши защитники, ничего не скажешь, столько зла допускали, а после просто отринули людей и скрылись…
— Сама мать это сделала или в дом впустила кого-то? — Рыж задумчиво хмурился, поглаживая бороду. — Мальчишку расспросить нужно.
— Можете попытаться, но он молчит что твоя рыба. — Староста вздохнул. — Язык на месте, кроме пары шрамов никаких ран на нем не нашли, но ни слова не сказал за все это время. А девчонка…
— Жива осталась? — удивленно спросил Владимир. — Быть не может.
— Может, может. — Староста отмахнулся. — Ведьму мы спугнули, не дали ей завершить свою мерзость, а моя мать толковая знахарка. Конечно, ожоги исцелить ей не под силу было, но жизнь девчонке сохранила.
— И где она сейчас? — Лён все еще кривился.
— Мой брат увез ее к родичам в деревеньку, туда, за еловую рощу. Людей там мало живет, авось глазеть не так на бедняжку будут, привыкнут, — со вздохом ответил староста.
— На чудеса наш мир не больно-то богат, — проворчал Рыж. — Выходит, ведьму вы спугнули и?..
— Один из наших мужиков девчушку выловил из кипятка, все руки ошпарил, страшно смотреть было. Но ничего, мать чем-то обмазала его, тряпицами чистыми обернула… Пальцы не сгибаются больше, зато ребенка спас. — Вздохнув, староста продолжил: — Всем городом надеялись, что она выживет. Вот только что за жизнь теперь у нее будет? Она ж изуродованная вся…
— Любая жизнь лучше ямы или погребального костра, — уверенно заявил Лён.
Спорить с ним Владимир не стал, но мысленно не согласился. Зеленый, Лён еще не понимал, что жизнь совсем не мягким боком повернуться может. Что будет знать обожженная девочка? Насмешки и ненависть? Одиночество, потому что ни один парень на нее не посмотрит? Станет местным уродцем, байкой, которой матери детей пугать будут. Незавидная судьба. Тяжелая.
— И куда ведьма делась, вы не видели? — Тяжелую тишину нарушил Рыж.
— Я ж сказал — в окно вылетела, — повторил староста. — А куда потом ее понесло, знать не знаю.
— Скверно. — Владимир запалил от лучины огарок свечи. — Осмотримся, а ты домой иди. Только скажи, где мальчишку искать, утром с ним поговорить попробуем.
— Зачем? Уже пару зим он в приюте. Мы решили, что среди других детей ему лучше будет. — Староста выглядел пристыженным.
«Похоже, никто не захотел в дом мальчишку забирать, побоялись, а краснеет за всех один бедный мужик», — подумал Владимир, а вслух сказал:
— Найдем. Есть у вас где на ночь остановиться?
— От моего дома пройдете немного вперед и наткнетесь на высокий забор. Гости в городе редко бывают, постоялого двора нет, так что предложить могу только в амбаре поспать. Я калитку отопру, пройдете свободно.
— Ну хоть не в хлеву, — пробормотал Лён. — Я-то надеялся на перину…
— Спасибо. Иди тогда, мы еще к тебе наведаемся. — Рыж кивнул на дверь, явно давая старосте понять, что пора уходить.
Тот спорить не стал, положил на край стола ключ от замка и ушел. Рыж долго глядел на закрывшуюся дверь, а затем медленно сказал:
— Ты был прав. Может, он и хорошо управляет городом, но трус редкостный. Как и все здесь, похоже.
Владимир пожал плечами:
— Когда в городе появляется ведьма, которая ребенка убить пыталась, смельчаков обычно не остается, сам знаешь.
— Но мальчишку могли в семью забрать, — вмешался Лён. — Ладно девочка — пара вздохов до смерти, — но он-то в порядке. И вообще, какого лешего мы тут делаем? Столько времени прошло!..
— С мое поохотишься, сам поймешь. — Рыж запалил второй огарок и отошел к котлу. — Давайте, братья, быстрее начнем — быстрее закончим.
В избе ведьмы так ничего и не нашли — пыль да грязь, тоскливая заброшенность. За тонкой дверью обнаружилась каморка — еще более унылое место. Если горница казалась просто давно покинутой людьми, то два сырых тюфяка, брошенных на грязный пол, заставили сердце Владимира дрогнуть. Он стоял и глядел на них, сжимая свечу, не замечая, что воск стекает по пальцам. Горько, как же горько ему стало!..
Лён притих тогда, постоял рядом и ушел, но Владимир успел заметить гримасу, исказившую молодое лицо. На нем отразилась боль, та же боль, которая ему самому была известна слишком хорошо. Своих старших он схоронил уже давно и не помнил точно, сколько зим минуло с тех пор. Лён же, должно быть, еще не забыл, что такое быть нелюбимым сыном.
Владимир присел у тюфяка, поддел край ножом и скривился: спавший на нем ребенок мочился под себя, а мать и не думала хотя бы сменить солому. Пол плесенью пошел, а вонь стояла такая, что пришлось отвернуться и откашляться, чтобы не стошнило.
Жизнь завертелась перед глазами, смешались дороги и тропы, леса и деревни… Владимир увидел себя, еще молодого и глупого. Слабого. Старший сын, главная гордость, помощник батюшки и отрада матушки. Силач, красавец, темноокий и чернокудрый, а уж как за ним девки вились!.. И семья хорошая, зажиточная: большой терем, стадо коров, козочки…
И закопанный в поле младший брат, защитить которого от пьяного бати Владимир не сумел.
Он тогда во всем от него зависел, думал, смысл жизни в том, чтобы быть хорошим сыном и заслужить право управлять большим хозяйством, когда батюшка постареет. Хорохорился перед друзьями, мол, «да я, да я…», а сам яйца выеденного не стоил, все напускное.
