— Воистину, — сказал Конвей.

Браун поблагодарил его за помощь, затем надел пальто и покинул нас, выйдя в ночь. Конвей спросил, есть ли у меня деньги, и я протянул ему свой кошелёк. Оставив монеты на полке в дальнем конце комнаты, он достал бутылку спиртного и два стакана и налил каждому из нас. Это был первый из многих в тот вечер. Конвей осушил свой стакан и сказал: — После сегодняшней ночи я не более чем обычный мясник. Мне нужна новая профессия.

Я успокаивал его, конечно. Я сказал ему, что он сделал всё возможное, что произошедшее случилось бы независимо от его присутствия, и что, присутствуя, он, возможно, предотвратил больший вред. Всё это он отрицал. Конвей чувствовал, что он, возможно, оправдал или узаконил увечье. Он опасался, что подпитывал традицию, что могут произойти ещё эксгумации. Когда я заметил, что события вечера казались ужасным пережитком далёкого прошлого, Конвей ответил, что боится, что это скорее видение будущего. Мои попытки облегчить его вину были бесплодны. Он пил быстро, и я не мог за ним угнаться.

— Я знаю, как они должны выглядеть, но никто здесь не знает, — сказал он внезапно, после того как некоторое время сидел молча.

Я спросил, что он имеет в виду.

— Никто здесь не знает, как они выглядят, когда гниют, — сказал он. — И я могу представить, что это не имело бы смысла, если бы вы никогда этого не видели.

Вот что он имел в виду: он пытался объяснить на кладбище, что состояние второй мисс Браун было ожидаемым, но толпа не поверила ему. Я спросил, откуда он знает.

— Один из моих профессоров, — сказал он, его голос теперь был слабым и дрожащим. Он был совершенно пьян. — Он был на войне. Увлекался фотографией. У него была большая коллекция. Он часто показывал нам фотографии. Раны, ампутации. Люди из лагерей, худые, как скелеты. И тела, лежащие в полях. Как они раздувались, как кожа темнела. Но никто здесь не знает. Или не помнит. Или ему всё равно.

Конвей опрокинул остатки бутылки в свой стакан и проглотил, как горькое лекарство. Он немного закашлялся, и тогда я предположил, что алкоголь обжёг ему горло, что он проглотил неправильно.

— Люди думают, — сказал он, — что жизнь упорядочена. Или, может быть, не жизнь, но, возможно, тело. Они думают, что быть созданным по Его образу означает, что всё должно быть понятно. Но это не так. Природа ошибается. Я всё ещё чувствую запах тела той девушки на своих руках. — Спиртное было выпито, свечи догорали. Я взял правую руку Конвея в свои на мгновение. После долгого молчания мы ушли.

Он нетвёрдо стоял на ногах, поэтому я проводил его до приёмной. Когда я уходил, он схватил меня за руку, чтобы удержать. Взгляд его был полон отчаяния, и он сказал: — Что бы ни случилось, пообещай мне, что ты никогда не позволишь им выкопать меня, когда меня не станет.

Я пытался возразить, что он проживёт много лет, что это безумие пройдёт, что я могу потребовать того же от него, если он переживёт меня, но он не хотел слушать. Его выражение лица остановило меня.

— Дай мне слово, — сказал он.

Я дал.

Шум снизу, звериный визг, вывел его из себя. Тиллинхэст встал из-за стола и бросился к двери подвала. Что-то было не так. Звуки продолжались, теперь слова, голос, голос Сары, громкий, но бормочущий, бессвязный, с ритмичным качеством, без осознания. Какие это были слова?

Когда он вошёл в подвал, она стояла на ногах рядом с мужчиной. Её рот был открыт, и кровь мужчины пятнала её лицо, грудь, руки и руки до локтей. — Какого чёрта! — закричала она. — Какого чёрта! — Сара прижала руку ко лбу, и на коже остался красный отпечаток.

— Послушай, Сара, всё в порядке, — сказал Тиллинхэст, вытянув руки перед собой, ладонями вверх, как будто мог успокоить её.

Сара дико огляделась, встряхнула волосами, задвигала руками. Она перешагнула через тело мужчины и схватила лопату, которой Тиллинхэст копал могилу. — Не подходи ко мне, — сказала она. Она плакала. Её лицо скривилось, зубы были обнажены. — Не приближайся ко мне, — сказала она.

— Всё в порядке, — снова сказал Тиллинхэст.

Сара замахнулась на него лопатой, но стояла слишком далеко, и она не попала в него, хотя он почувствовал ветер от её движения на своих руках. Теперь она стояла между телом и могилой, лопата перед ней. Она заглянула в яму. — Что там? — закричала она.

— Сара, я могу всё объяснить.

— Что там? — снова спросила она. Она кивнула на углубление в земляном полу в северном углу. — Что это там?

— Я привёл его для тебя, я —

— Это то же самое, да? — сказала Сара. — Там полно их. Что ты наделал? В её голосе было странное качество, неясность, как статический шум на плохо настроенном радио. — Что — — сказала она запинаясь, и он знал, что последует дальше, хотя он отгонял это. — Что я наделала?

— Сара, — сказал он, — я сделал это для тебя. Я привёл его для тебя. Всё в порядке. Он шагнул к ней по инстинкту, и как только он это сделал, он понял, что это был просчёт. Сара отшатнулась от него, как от чего-то опасного, отвратительного. Он не справлялся, он не заботился о ней. Возможно, ему не следовало покидать подвал. Возможно, ему не следовало брать мужчину. Но тогда что бы с ней случилось?

Сара снова заговорила, шёпотом, как будто сама с собой, а не с ним. — Как это может происходить? — сказала она. — Как это может быть реальным?

Он шагнул вперёд, вытянув руки перед собой, подняв ладони, и Сара ударила его лопатой по лицу. Удар отбросил его. Он услышал тяжёлые шаги, когда Сара прошла мимо него.

Тиллинхэст встал так быстро, как мог, и последовал за ней, бросаясь вверх по лестнице и обратно в дом. Сара бежала к входной двери, волосы развевались за ней. Он видел кровь на её руках, грязь на подошвах её босых ног. — Сара, — крикнул он, — подожди, позволь мне объяснить.

Он был быстрее её и нагонял, но она была почти у двери. Тиллинхэст потянулся к ней, но дверь открывалась, и она была готова выскользнуть. Он наклонился вперёд, тянулся, тянулся, и затем схватил её, его пальцы сомкнулись вокруг её плеча. Он почувствовал, как она остановилась, и подумал: Слава Богу . Она поворачивалась к нему; она собиралась остановиться. Теперь дверь была между ними, но скоро она снова откроется, и она войдёт обратно в дом, и он сможет всё исправить. Дверь открывалась даже сейчас, она снова открывала её. Она шла к нему. Он видел руку Сары на ней, она открывала её, она толкала её, она бросала дверь в Тиллинхэста, и когда она сделала это, её сжатый кулак метнулся к его плечу, и в нём было что-то, она держала что-то, и он почти мог сказать, что это было, он почти мог сказать.

Дверь с силой ударила Тиллинхэста в лицо. Он почувствовал хруст носа, глухой удар, когда деревянный край врезался в его лоб. Он почувствовал, как падает назад, а затем — только пустота.

Глава двадцать шестая

Когда Тиллинхэст пришёл в себя, её уже не было. Он не знал, сколько времени пробыл без сознания, но через окно входной двери он видел дневной свет. Часы, по крайней мере. Он лежал на полу в коридоре. Дверь была полуоткрыта, и лёгкий ветерок обдувал его. Голова раскалывалась, его тошнило. В правом плече была ужасная боль. Не двигая головой, он поднял руку и осторожно коснулся носа. Было больно, и чувствовалась какая-то больная мягкость. Неважно, скоро заживёт. Когда он убрал пальцы, он увидел, что они тёмные от крови. Он коснулся щеки и почувствовал припухлость, а также неровность — порез, возможно, рану. Кровь пропитала его рубашку — он чувствовал липкость и странную жёсткость воротничка. Кровь, кровь, источник всего этого безумия. Его собственная кровь не имела для него никакого значения. Он даже не чувствовал её запаха. Он поднёс руку к плечу и нашёл то, что Сара держала. Это был перочинный нож, который его отец дал ему, и теперь он был воткнут туда. Тиллинхэст стиснул зубы и вытащил его. На мгновение он не мог видеть, его зрение заслонил яркий свет. Он полежал на полу.