Они повернулись при нашем приближении, и мне пришлось приложить усилия, чтобы не отшатнуться от удара, который, я был уверен, последует. Я узнал мэра; его белая борода светилась в темноте. Рядом с ним другой мужчина в длинном тёмном пальто, который оказался пастором баптистской церкви. Учитель местной школы стоял рядом с ним, а на краю — молодой человек по фамилии Глейзер, аккуратно одетый, который, как я узнал, был журналистом, присланным из Провиденса, чтобы записать происходящее.

Конвей представил меня тем, кого я не знал; мы обменялись рукопожатиями. Мэр назвал всё это «плохим делом», и раздались одобрительные хмыканья. Конвей и я заняли свои места среди них.

— Мистера Брауна здесь нет? — спросил я.

Конвей покачал головой. — Он не смог этого вынести. Он ждёт в таверне.

Я покачнулся от облегчения, и Конвей поймал меня за локоть. Он выглядел обеспокоенным, но ничего не сказал. Я вполне мог споткнуться о какую-нибудь неровность на земле, которую нельзя было увидеть при мерцающем свете костров. Я знал, однако, что моё облегчение не было полным. Я понял из его тона, что Конвей ожидал, возможно, что мы присоединимся к мистеру Брауну после, чтобы пересказать произошедшее.

Вокруг самой западной из вскрываемых могил произошло внезапное движение. Мужчины спрыгнули в вырытую ими яму; гроб был поднят и поставлен на дёрн рядом с ней. После этого гроб оставили неоткрытым, и команда, которая его раскапывала, разошлась и присоединилась к другим. Копка пошла быстрее, и вскоре остальные гробы также были извлечены и поставлены на землю.

Копка прекратилась, и воцарилась гнетущая тишина. Один из рабочих, по инстинкту или по предварительной договорённости, я так и не узнал, подошёл к нашей группе. Конвей шагнул вперёд, чтобы встретить его. Всё, что произойдёт, как я понял, будет решаться между ними двумя.

Они пожали руки, и я заметил, что земля с могилы на руке мужчины перешла на руку Конвея.

— Я должен спросить, — сказал Конвей голосом тихим, но не слабым, — в последний раз, чтобы вы отказались от этого начинания. Нет никакой связи между телами и болезнью Ричарда, или чьей-либо болезнью. Из этого не выйдет ничего хорошего. Может быть вред.

— Мы продолжим с вами или без вас, — сказал мужчина.

Конвей последовал за ним к первому гробу. Я пошёл тоже. Я был в ужасе, как редко до или после. Настолько велик был мой страх, что маленькие звуки на поляне, звуки сдвигающихся ботинок, мягкие шорохи из леса, окружавшего нас, треск дров в кострах, казались такими же громкими и роковыми, как выстрелы. Мои ботинки, казалось, прилипали к земле. Но я всё равно следовал.

Горожане, трудившиеся над эксгумацией могилы, столпились с одной стороны. Конвей, я и мужчина, выступавший их лидером, стояли с другой, позади нас — учитель, священник, мэр, молодой журналист Глейзер. Гроб, в центре нашей группы, показывал следы своего пребывания в земле. Древесина была пропитана водой и деформирована.

— Ну, давайте покончим с этим, — сказал Конвей.

Один из рабочих шагнул вперёд. В руках он держал короткий лом. Он нагнулся и вставил лом между крышкой и корпусом гроба, забивая его железным молотком. Он нажал на лом, и дерево застонало. Он повторил этот процесс в других местах вдоль шва. В конце концов гвозди вышли, и крышка сдвинулась. Она теперь была отделена от основания гроба, просто лежала там, скрывая тело внутри.

Мужчина прижал руку ко лбу, как бы собираясь с духом, затем бросил лом, схватил крышку и поднял её. Раздался своего рода коллективный крик, и толпа, как один человек, отшатнулась от гроба, как круги на пруду, когда в воду падает камень. Я отступил. Я сделал это по инстинкту. Я ещё не видел, что внутри, но мой страх был так велик, что сам факт открытия отбросил меня назад.

Конвей не отступил. Он шагнул вперёд и наклонился ближе, вглядываясь в то, что было в гробу, он сказал: — Миссис Браун похоронена восемь лет. Её останки высохшие, частично скелетированные. Её разложение соответствует тому, что я ожидаю от тела, пролежавшего так долго.

Конвей выпрямился и посмотрел на круг мужчин. — Прошу, подойдите и посмотрите сами. Она не причинит вам вреда.

Я заставил себя подойти ближе. Я не сводил глаз с надгробия. Элиза Браун, возлюбленная жена Джорджа Брауна. Покинула этот мир в 1884 году в возрасте сорока семи лет.  Заглянуть в гроб было всё равно что броситься с обрыва. Я глубоко вздохнул и мельком заглянул вниз.

Зрелище, представшее моим глазам, было не тем, чего я ожидал. Миссис Браун была одета в те же одежды, в которых её похоронили, хотя они выцвели и запачкались. Её волосы всё ещё были видны, как и часть кожи, хотя та, что осталась, высохла и разрушалась. Кое-где были видны кости черепа. Вид был не похож на выветренную древесину. Я не хотел бы прикасаться к ней, но мог смотреть на неё без ужаса.

— Это не она, — сказал рабочий, разговаривавший с Конвеем. Толпа издала одобрительные звуки. Как один, мы двинулись к следующему гробу.

Между ними, казалось, не было большой разницы. Конвей занял своё место у ног гроба. — Первая мисс Браун похоронена пять лет, — сказал он. Гроб был вскрыт; все отступили, хотя не так далеко, как от первого. Конвей снова приблизился, наклонившись, держа фонарь над трупом, чтобы лучше рассмотреть.

— Её тело похоже на тело миссис Браун, — сказал он. — Высохшее, частично скелетированное. Совершенно нормально.

Я взглянул на неё. Он говорил правду: она напоминала свою мать. Кожи было больше, больше цвета в волосах, возможно, больше в одежде. На её платье были тёмные пятна, включая одно, опоясывающее шею. Я предположил, что они были вызваны водой, просочившейся после захоронения.

— Не она, — снова сказал представитель. Мы все двинулись дальше.

Следующий гроб был в заметно лучшем состоянии, чем предыдущие два. Он не деформировался в земле, древесина казалась крепкой. Мужчина с ломом приблизился. Его работа теперь была быстрее, увереннее. Мы все привыкали к рутине. Я чувствовал, что овладел ситуацией — что я уже могу представить тело. Я чувствовал себя утешенным. Я знал, что увижу и как это на меня повлияет.

Эта уверенность покинула меня, когда крышка слетела с третьего гроба. Как один, мы все отшатнулись, зажимая рты руками, прижимая носовые платки к лицам. Из гроба исходил ужасный запах. Он был ошеломляющим. Запах был зловонным, но со странной сладостью, которая делала его ещё более неприятным. Он был настолько сильным, что хотя после первого вдоха я задержал дыхание, воспоминание о нём осталось настолько отчётливым, что у меня подступила тошнота. Я прижал рукав пальто к носу и рту и, когда почувствовал, что должен, делал самые маленькие вдохи только ртом. Мне казалось, что я чувствую его вкус.

Теперь я знаю, конечно, что в нём не было ничего особенного — если понимать под «особенным» необычное. Безусловно, он был ужасен, но так много вещей ужасны. За время моего пребывания в этом дышащем мире я смог наблюдать, что характерная черта жизни в том, что всё находится в постоянном разложении. Трава засыхает, и цвет её опадает , — говорит Исаия. Всё проходит, даже когда мы смотрим. Ничто не чисто, всё разлагается, каждый, от новорождённого младенца до человека, испускающего последний вздох, все цветы, все животные. Теперь мы знаем, что и сам мир разлагается, солнце догорает. Нет постоянства, нет здоровья. Всё растворяется. Но это был мой первый раз, когда я стоял лицом к лицу с этой скрытой стороной мира, и запах ошеломил меня; он витал между моими вдохами, как дух, овладевший мной. Теперь я был напуган. Моя уверенность, такая твёрдая всего секунды назад, исчезла.

Я был не единственным. Круг вокруг гроба расширился. Мужчины позади меня застонали, когда запах достиг их.

Конвей оставался исключением. Он сохранял свою позицию у гроба. Его поза не выдавала признаков удивления или отвращения. Он выглядел так же, как и весь вечер. Не совсем расслабленным, но смирившимся. Наклон его плеч был печальным, усталым, не встревоженным или испуганным. Мужчина с ломом не открыл гроб; его крышка всё ещё лежала сверху. Он отступил за надгробие. Конвей сам наклонился и взялся за дерево обеими руками, поднимая крышку и кладя её на траву рядом с ящиком. Запах усилился. Я боролся, чтобы сохранить самообладание.