Указательным и большим пальцами правой руки он зажал обрезанные края пакета, чтобы жидкость не выливалась. Он чувствовал её запах, но ему нужно было сохранять концентрацию. Другой рукой он взял Сару за подбородок и приоткрыл ей рот. Хотя она была без сознания и в основном расслаблена, в бездействующих мышцах её челюсти была ужасающая эластичность, которая казалась ему отвратительной. Глубоко вдохнув через рот, чтобы успокоиться и не быть сбитым с толку запахом жидкости в пакете, Тиллинхэст изменил хватку на голове Сары, чтобы удерживать её рот открытым. В другой руке у него был пакет. Постепенно — вот как нужно было действовать. Он не хотел, чтобы она захлебнулась.

Тиллинхэст сохранял хватку на обрезанных краях пакета и поднёс его близко к губам Сары, затем наклонил. Тонкая струйка жидкости вытекла. Он налил ей в рот, возможно, чайную ложку. Он выпрямил пакет, чтобы остановить поток, и подождал. Сначала ничего. Затем раздался хрип, и на секунду он испугался, что она вдохнёт жидкость. Затем она проглотила, и проглотила снова.

Он подождал, затем налил ещё одну чайную ложку. Сара проглотила почти сразу. Когда он снова наклонил пакет, руки Сары поднялись, чтобы схватить его. С закрытыми глазами и расслабленным лицом Сара держала пакет и прикладывалась ртом к обрезанному краю. Тиллинхэст поддерживал его рукой, но в этом больше не было необходимости — Сара делала это сама.

После этого Тиллинхэст подержал её ещё немного, пока не убедился, что она всё проглотила и вряд ли её вырвет. Затем он снова уложил её, положил подушку под голову и натянул одеяло до подбородка. На щеках появился слабый розовый румянец; дыхание входило и выходило легко. Он собрал мусор с тумбочки и отнёс вниз, где положил в кухонную печь.

В окно пробивались первые лучи рассвета. Тиллинхэст вернулся в кабинет работать над своим признанием.

Я испытывал огромный дискомфорт в дни после возвращения из дома Лины Браун. Я всё ещё был очень болен, и боль в спине иногда была настолько сильной, что я не мог лежать неподвижно, иногда почти незаметной. Я ещё не знал, что со мной происходит, и тогда я думал, что величайшая часть моих страданий — это чувство вины за то, что я сделал с ней. Я едва мог выносить это. Конвей навестил меня вскоре после моего возвращения, и я знал, что он обеспокоен моим состоянием. Я не мог дать ему удовлетворительного объяснения моему поведению за ужином, и я видел блеск страха в его глазах, когда я заикался о лихорадке и духоте комнаты, о желанном облегчении холодного воздуха снаружи. Когда он спросил, где я был в последующие дни, я сказал, что не помню. Моё физическое состояние тоже было плохим — я похудел; я, должно быть, выглядел ужасно. Но я не мог успокоить его — я едва мог говорить с ним. Я хотел, чтобы он оставил меня. Я чувствовал, что ему достаточно только взглянуть на меня, чтобы увидеть мой грех, и я боялся его отвращения и осуждения. Слова проповеди моего отца звенели у меня в ушах. Это было сводящим с ума.

Примерно через четыре дня после возвращения я сделал нечто очень глупое. Мои намерения, я думаю, были благими, по крайней мере учитывая то, что я уже сделал. Я хотел как-то загладить свою вину перед ней, исправить ущерб. Я написал ей письмо и вложил в него одно из депозитных свидетельств моего отца, которое он хранил в кабинете. Сумма составляла сто долларов, сейчас почти ничего, но в те дни значительная. Я едва мог позволить себе это, но это было ничто по сравнению с тошнотворной тошнотой моей вины. Я отправил письмо в её дом и почти сразу пожалел об этом. Я пытался, по сути, отозвать его, но было слишком поздно. Я даже заходил к дому, но всё было темно и закрыто, и я не осмелился подойти.

Я не могу объяснить своё поведение в этот период, кроме как сказать, что я был в ужасной растерянности. Я постоянно беспокоился о письме в последующие недели. Однако, я думаю, я также находился в состоянии ожидания. Дело было не только в том, что я хотел загладить свою вину перед Линой Браун, я думаю, я также хотел увидеть её снова. Я старался не думать об этом, но часто и в некоторых подробностях думал о том, что мы делали вместе. Воспоминания вызывали во мне такое смятение чувств, что я думал, что умру от этого. Я чувствовал ужасную вину за то, как — как я думал — я обидел её, я чувствовал стыд при мысли о том, что кто-то узнает, я чувствовал, почти, возмущение тем импульсом, который заставил меня действовать так. И всё же, и всё же, я никогда в жизни не желал ничего так страстно, как желал снова увидеть Лину Браун, снова заняться с ней любовью. Я надеялся, что моё письмо вызовет у неё ответ. Даже гнев или отказ были бы более удовлетворительны, чем молчание. В любом случае, я не получил ответа.

Моё здоровье ухудшалось. Моя болезнь характеризовалась огромной слабостью, потерей плоти и полным отсутствием аппетита, периодами почти невыносимой боли и рвоты. Хотя я к тому времени почти ничего не ел, меня часто рвало, и я извергал большое количество густой жидкости, тёмной, как кофе. Мои волосы поредели, ногти ломались. Моя кожа, казалось, стала тоньше, и кровеносные сосуды выделялись сильнее. На моём лице не было никакого цвета.

Конвей часто навещал меня. Он был очень обеспокоен мной. Он подозревал, я уверен, что я страдаю от чахотки, но мои симптомы были странными, и я полагаю, он надеялся, что у меня может быть другое, более легко излечимое заболевание. Но здоровье Конвея к тому времени уже начало ухудшаться, хотя я не знал об этом тогда — он скрывал это хорошо.

Примерно через месяц после моего возвращения Конвей навестил меня в состоянии возбуждения. Сначала он не хотел раскрывать свою проблему, но в конце концов рассказал мне о ней. В те дни была большая беда с чахоткой. Она стремительно распространялась среди населения, унося целые семьи. Тогда у нас не было лечения, и даже намёка на механизмы болезни. Смерть была неизбежна.

Люди делали то, что должны были делать при таких обстоятельствах: хватались за любую возможность, какой бы призрачной она ни была. Долгое время ходили слухи, что чахотка передаётся между мёртвыми и живыми — что мёртвые могут питаться живыми, не покидая могилы. Так, думали они, распространяется болезнь. Более мягкие народные средства уже были опробованы, рассказал мне Конвей. В течение нескольких месяцев, посещая больных чахоткой пациентов, он замечал колючие стебли и миски с водой, расставленные в их комнатах, иногда даже под их кроватями. Хотя он, как человек науки, не одобрял такие практики, он терпел их как, по сути, безвредные. Но теперь возникла практика, которую он не мог терпеть.

Считалось, что для остановки передачи болезни тело умершего от чахотки должно быть эксгумировано и нейтрализовано. И теперь мой друг Конвей оказался под давлением необходимости участвовать в таком ритуале: некоторые члены общины хотели его присутствия и руководства на планируемой эксгумации.

Он считал, что к тому времени, как он был вовлечён, было уже слишком поздно предотвратить ужасное событие. Перед ним стоял выбор: умыть руки или присутствовать и попытаться повлиять на то, как всё развернётся.

Изложив всё это передо мной, Конвей сказал, что склонен пойти на эксгумацию. Вред уже был причинён, но большего можно было бы избежать. Ему не хотелось просить, учитывая моё здоровье, но он хотел знать, не соглашусь ли я тоже присутствовать. Он будет представителем науки, я смогу быть представителем религии, и вместе мы сможем успокоить безумие.

Я сказал, что помогу ему, если позволит здоровье.

Тиллинхэст прижал ладонь к написанному. Он не мог продолжать, не сейчас. Ему нужно было отдохнуть. Он видел следующую часть, надвигающуюся впереди, что-то движущееся во тьме. Она ужасала его. Он положил ручку, перевернул страницы. Он вышел в гостиную и лёг на диван, закрывая глаза и слушая ровное тиканье часов.

Позже в тот же день Тиллинхэст услышал, как Сара ворочается в спальне наверху. Он взял последний пакет из раковины и отнёс его наверх. На этот раз он использовал перочинный нож, чтобы отрезать один из отрезков пластиковой трубки, встроенной в пакет. Это создало меньшее и более контролируемое отверстие. Сара быстрее поняла, что делать, и смогла поглощать жидкость более или менее самостоятельно, хотя всё ещё была без сознания.